Чтение онлайн

Как-то зимой мы с Сарковичем шли по заснеженному Заневскому проспекту. Было довольно холодно, уши у меня горели огнём даже в шапке. А Алексею всё было нипочем, он шел в пальто нараспашку и мял в руках длинный сиреневый шарф. Я попенял ему на неподлежащий вид и заметил, что он непременно простудиться. Но Саркович только посмеялся и заявил, что я отношусь к нему как к своему сыну. Что ж, в этом была своя правда. Порой безалаберный и весёлый Алексей вызывал у меня определённо отеческие чувства.

Шли мы с ним в магазин на Малоохтинском проспекте. Месяц тому назад я заказал там необходимые мне автомобильные запчасти и вот сегодня, наконец, их обещали подвести. Саркович любезно согласился составить мне компанию, а вечером мы с ним собирались зайти к нам, чтобы морально поддержать мою бедную девочку. Настя, единственная из класса, умудрилась заболеть корью, и неделю лежала дома пластом, тихая, подавленная и несчастная. Я оставил дела заместителю и сидел дома как привязанный, целыми днями читая Насте вслух. Сегодня с ней сидела сестра и я смог вырваться на пару часов. Но когда мы уже переходили мост Александра Невского, мне позвонила сестра и умоляла придти как можно скорее. В её квартире прорвало трубу и она убегала решать дела с аварийными службами и соседями. По собственному опыту я знал, каково это бывает и сказал сестре, чтобы она поскорее шла домой. А это значило, что Настя осталась дома одна и нам с Алексеем надо поспешить. Я часто оставлял Настю дома совершенно одну и почти не переживал по этому поводу, моя девочка всегда была самостоятельной. Но сейчас был совершенно другой случай. Больной ребёнок всегда остаётся ребёнком, каким бы разумным, взрослыми самостоятельным он не был. Сначала я хотел сразу возвращаться домой, но потом понял, что лишние десять минут погоды не сделают и решил всё-таки дойти до магазина, благо было недалеко.

У меня не было перчаток, и руки озябли до невозможности. В особенности страдала рука, в которой я держал телефон. Я обматывал руки шарфом и прятал в карманы, но толку от этого было мало, потому что пронизывающий холод проникал и под куртку. В кармане у меня помимо крошек и практически заледеневших ключей от квартиры лежали три бенгальских свечи, оставшиеся после празднования нового года. Я принёс их с работы и давно хотел запалить на радость Насте, но почему-то стоило мне снять куртку, как это совершенно вылетало у меня из головы. А сейчас я сжимал тоненькие проволочки застывшими пальцами, и отчего-то мне казалось, что отпусти я их — и холод окончательно меня погубит. Я не хотел показывать Сарковичу, насколько я замёрз, но состояние моё было сродни предобморочному, когда ты хватаешься взглядом за любую точку, надеясь, что именно она удержит тебя в сознании. Иногда это помогает. Иногда нет.

Навстречу нам медленно шагала низенькая старушка в коричневом пальто и толстом шерстяном платке. Вид у неё был невероятно жалкий, и мне вдруг захотелось сказать ей что-то хорошее, поздравить с прошедшим Новым Годом и непременно сделать какой-то подарок. Но у меня не было ничего, кроме трёх бенгальских свечей в кармане. Чем ближе мы к ней подходили, тем явственнее я представлял, как сейчас достану из кармана свечи, протяну их старушке и скажу, едва разжимая губы от холода: "С Новым Годом!". Не знаю, улыбнётся ли она мне, скажет ли что-то в ответ, скорее всего я уйду быстрее, чем она сообразит что-то ответить.

Но вот мы поравнялись со старушкой, прошли мимо неё, оставили её за спиной. Бенгальские огни остались у меня в кармане. И не завязался ещё один узелок. Какой? Человеческие связи всегда напоминали мне трепетный огонёк, который бережно передают из рук в руки. Эта аналогия возникла в моём мозгу, когда я был курильщиком. Люди, не расстающиеся с пачкой сигарет, почему-то гораздо проще идут на контакт. В то время мне не состояло никакого труда подойти к человеку и попросить закурить. И если человек тоже оказывался курильщиком, в момент передачи огня, когда крошечное пламя на мгновение освещало наши лица, между двумя людьми проскакивала какая-то искра, делающая их ближе, чем раньше. Словно все курильщики вне зависимости от пола, возраста, социального статуса и круга интересов связаны невидимой цепью. Эта связь развязывает языки и позволяет заговорить в тамбуре с совершенно незнакомым человеком. Казалось бы, такая мелочь — тлеющая сигарета в руке, однако эта сигарета была пропуском в глобальный клуб курильщиков. А внутри клуба уж если не все близки, то по крайней мере намного ближе друг к другу, чем люди, состоящие вне клуба. Узелки в моём понимании это своеобразная замена маленькому огоньку. Можно сто раз пройти мимо человека и не завязать узелок, а можно подойти, сказать что-то ободряющее или протянуть руку помощи. В таком случае будет завязан первый маленький узелок, а уж потом кто знает, что из этого выйдет. Иногда из крошечных узелков получались целые многогранные узоры. Но чаще бывало так, что я игнорировал всякую попытку завязать новый узелок. Проходил мимо, не замечал, отворачивался. Мне было прекрасно известно, что вторая попытка даётся редко и что я, возможно, упускаю многое, но я был обычным человеком, который порой не брал то, что шло само в руки. Кто знает, сколько счастливых узелков, добрых знакомств я таким образом упустил!

Так было и в этот раз. Я прошел мимо, бенгальские свечи остались в моей руке. Саркович рядом со мной что-то возбужденно рассказывал, но я пропускал всё мимо ушей. Уж слишком тепло внезапно стало вокруг. Слишком мало снега было под ногами, и я был уверен, что дело вовсе не в ударной работе дворников. Я поднял глаза вверх и увидел над головой ослепительное голубое летнее небо, я посмотрел в сторону и увидел высокие лиственницы и дубы с розовой листвой. Я снова заблудился в своём аларине и наткнулся на очередную чуткую точку. Только теперь я был не один. Вместе со мной в приграничный мир забрел и Алексей Саркович, человек с другим прошлым.

Когда я это понял, я едва смог устоять на ногах от нахлынувших на меня чувств. И только сейчас я могу признаться самому себе в том, что тревога за дочь в тот момент была чуть ли не на последнем месте. Сейчас я могу безо всякого стыда сказать, что в первую минуту я испытал настоящее счастье. Я был здесь, и это было хорошо. Впрочем, уже через несколько минут меня захлестнула волна страха и боли. Моя бедная маленькая девочка была одна в пустой квартире, а её непутёвый папа забрёл неведомо куда. И мало того что забрёл сам, так ещё и захватил с собой ни в чем неповинного человека. Мысль об Алексее привела меня в чувство. Я посмотрел на него, ожидая увидеть на его лице страх, но вместо этого я с изумлением увидел, как Саркович улыбается. Губы его шевелились, снова и снова еле слышно произнося одно и то же слово. Моё ухо не сразу уловило, что же он говорит, а когда я, наконец, услышал, у меня прошел мороз по коже.

Это слово было "снова".

Сразу после этого я почувствовал неконтролируемую ярость, в которой слилось всё: страх за дочь, кажущаяся нереальность всего происходящего и ужас обычного человека перед неведомым. Я схватил Алексея за грудки и несколько раз энергично встряхнул.

— Почему я попадаю сюда снова и снова? Почему?! Почему?! Я не хочу быть здесь, слышишь! Я просто хочу быть с моей дочерью! Почему я здесь?!

— Просто потому, что ты это можешь! — прохрипел, наконец, Саркович, когда я его отпустил.

— Какого черта?! — рявкнул я, сжимая кулаки. — Ты сказал снова?! Ты был здесь? Отвечай! Почему я здесь?!

— Просто потому что можешь сюда попасть! — звонко крикнул Алексей, выставив руки перед собой. — Просто потому, что умеешь! Точно также, как изучив испанский язык, ты больше не будешь слышать вместо осмысленных фраз мелодичную неразбериху! Ты можешь сколько угодно противиться, но и помимо своей воли ты будешь слышать не набор красивых звуков, а речь! Однажды ты уже попал сюда. Ты мог сотни раз проходить мимо чутких мест, но если ты узнал дорогу сюда, ты будешь ходить по ней ещё много-много раз.

Я сделал глубокий вдох и на мгновение закрыл глаза. Мне нужно было собраться с мыслями и немного успокоиться. Я понимал, что от моего гнева и возможной паники толку не будет никакого, а поэтому всё, что я могу сделать полезного — это придти в себя. Пока я размышлял над сказанным Алексеем, в голове почему-то прокручивался рекламный ролик массажера для ног. Я несколько раз видел его по телевизору и потом долго не мог избавиться от назойливого голоска девушки, предлагающей купить массажер. Её голос часами звенел у меня в ушах и я ничего не мог с этим поделать. "Я работаю на ногах по двенадцать часов, но совсем не чувствую усталости. С новым массажером для ног я поняла, что…". Иногда я готов был разбить телевизор, иногда — окунуться с головой в ледяную ванну. Когда-то я был уверен, что нет ничего хуже дурацкой песенки, которую ты сутками напеваешь против собственной воли. Но как я убедился, иная реклама действует куда как хуже. В песнях, даже самых дурных, есть ритм и мелодичность. В шаблонных рекламных фразах этого нет и в помине. Но голос звучит и звучит.

В очередной раз нехорошим словом помянув массажер, я потёр виски руками и поднял глаза на Сарковича. Он стоял неподвижно, вперив в меня настороженный взгляд колючих серых глаз.

— Ладно, Лёха, извини, — пробормотал я. — Сам понимаешь, я на нервах, мелкая одна дома.

Алексей не отвечал. Я задумчиво на него посмотрел. На бровях и ресницах Сарковича ещё лежал снег, вокруг же торжествовала весна во всём своём великолепии. Под ногами лежал сплошной ковёр из всевозможных цветов, в розовой листве неведомых деревьев горели пышные соцветия, почему-то похожие на охапки осенних листьев. Мои заледеневшие пальцы медленно оттаивали и я чувствовал сводящее с ума покалывание.