Чтение онлайн

Тот день, с которого, собственно, и начинается моя история, я помню так ясно, словно это происходило вчера. Утром я написала заявление об уходе из магазина где я трудилась уже три года без выходных и отпусков. Я работала на погрузке и выкладке товара в гипермаркете "Рупор" на Обводном канале, и это был один из тех немногих мест, где к нам относились более-менее терпимо. Люди, регулярно приезжавшие в "Рупор", уже не пугались, видя нас в фирменной голубой униформе. Кажется, гипермаркет получал неплохие субсидии от государства за то, что они принимали на работу дрэев. Да и само по себе это было довольно выгодно. Конечно, мои собраться довольно ненадежный народ, воровство и разбой не считались чем-то зазорным, но зато нам можно было меньше платить и заставлять работать по четырнадцать-шестнадцать часов в сутки. Работа была тяжелая, но меня вполне устраивала. По крайней мере меня никто не оскорблял и не пытался сбить с ног одним лёгким ударом. Кстати говоря, вот ещё один миф о "всесильных дрэях". Почему-то считается, что наши ноги приспособлены для всевозможных прыжков и чуть ли не ползанью по стенам. Люди думают, что мы умеем бегать с невероятной скоростью и прыгать на высоту собственного роста. Не знаю, на чем основан этот миф, но единственное существенное отличие наших ног от человеческих — так это согнутые в обратную сторону колени. Ещё наши ноги практически лишены чувствительности и у нас своеобразная, чуть подпрыгивающая походка.

Итак, я написала заявление об уходе, хотя, конечно, это далось мне нелегко. Дело даже не в том, что у нас был дружный коллектив (какая может быть дружба между людьми и дрэями!), не в том, что я привыкла к своей работе и не хотела уходить "в никуда". Просто мне казалось, что работая в "Рупоре" я твёрдо стою на ногах и точно знаю, что завтра мне не предложат катиться к черту, как это было на всех моих предыдущих местах работы. Почему я ушла? Скажу коротко — потому что мне предложили другую должность. Организация называлась "Корпорация цветов" и почему-то на работу они брали только и исключительно дрэев. Компания была крупная, их рекламой был завешен весь город, а их предпочтения в сотрудниках были ещё одним кирпичиком для всеобщей ненависти к дрэям. Подумать только, в такую интересную и перспективную компанию — и каких-то гуманоидов. Когда "Корпорация цветов" только появилась, о ней уже поползли всевозможные слухи. Производила "корпорация" энергетические напитки и это уже послужило поводом для разговоров в духе "спаивают молодежь". Впрочем, очень скоро всем стало ясно, что никаким алкоголем и химией тут и не пахнет. Напиток "Густой Свет" оказался чем-то вроде сока с молоком, только гораздо гуще и насыщеннее. В народе его очень быстро окрестили "сгущенный свет", а потом и просто "сгущенкой". Вскоре "Корпорация цветов" поняла, что это в принципе неплохая идея и они начали выпускать свой "свет" в характерных бело-голубых банках. На полках новомодная "сгущенка" не залеживалась, по вкусу оказалась довольно неплохой штукой, кроме того, подкупала низкая цена. В состав "сгущенки" входил сбор каких-то трав, молоко, и, кажется, кленовый сироп, но судя по всему там был ещё какой-то ингредиент, не указанный на упаковке. Именно он и придавал напитку ни с чем не сравнимый густой аромат, в котором чувствовалось дыхание весны, запах полевых цветов и тёплого ветра.

Не вдаваясь в долгие рассуждения и ненужные подробности, скажу, что мне предложили работу в корпорации. Мне прислали письмо, именно мне, не кому-то другому. Квартирная хозяйка, у которой я снимала комнату, долго ругала меня за то, что я получаю письма без согласования с ней. Ей никогда не нравилось находить у себя в почтовом ящике письма на чужое имя. Но всё дело в том, что я была тут совершенно ни при чем. Я никому не давала свой адрес. Я даже не знала свой почтовый индекс. Но факт оставался фактом, я получила письмо на имя Зои Карнатчи, в котором меня любезно приглашали на новую увлекательную работу. Заметьте, именно на работу, не на собеседование, то есть у моих неизвестных работодателей не возникало никаких сомнений в том, что я им подойду. Конечно, это было похоже на шутку, да и я никогда не чувствовала себя лучше других, чтобы поверить в нечто подобное. Но потом, поговорив на работе с коллегами, я выяснила, что такое письмо получил каждый. Нас приглашали на работу, именно нас, дрэев, не людей. Нам не делали одолжения, скорее, ожидали его от нас. К каждому письму была приложена банковская карточка, оформленная на адресата письма. По ней нам предлагалось снять двадцать пять тысяч рублей — аванс за предстоящую работу, на которую можно было выходить с завтрашнего дня. Кроме того, нам рекомендовалось сегодня же написать заявление об уходе с бывшего места работы. И именно этот пункт смущал нас больше всего. Какие только версии не выдвигались! Начиная с элементарного "разводка какая-то" и заканчивая тонко продуманной гипотезой о том, как за эти несчастные двадцать пять штук нас хотят посадить в пожизненную кабалу. Потом Аич Пронин не выдержал и сбегал к ближайшему банкомату "Банка КЦ", коих в последнее время появилось в городе великое множество. К великому удивлению, ему вполне удалось снять деньги — две новенькие пятитысячные купюры, десять тысячных и ещё пять тысяч сотнями и пятидесятирублевыми бумажками. Пачка получилась значительная. При виде денег многие сторонники теории заговоров дрогнули и под разными предлогами покинули наше небольшое собрание. К тому времени, когда снять деньги решили даже скептики вроде меня, ближайший банкомат опустел, и нам пришлось топать до самого метро. Впрочем, скептиком я перестала быть ещё до того, как увидела деньги в своих руках. С самого детства мне казалось, что та жизнь, которой я живу, какая-то неправильная. Мне думалось, что я ещё много успею, что это так, пилотная версия жизни, а потому надо не торопиться, а спокойно ждать, когда начнётся оно, настоящее. И в тот момент, когда я держала в своих руках это странное письмо, мне показалось, что я… Словом, я как-то сразу захотела поверить в то, что всё происходит всерьёз и что я действительно на пороге перемен. Логика, правда, подсказывала, что всё не так просто, и неплохо бы разобраться, но стадное чувство, которое вообще нам свойственно, велело поступать так, как поступает большинство. Я написала заявление об уходе (я была второй, кто сделал это в тот же вечер), неспешно добрела до метро и сняла свой аванс. То, что это были самые настоящие деньги, так меня удивило, что я решила не спускаться и дойти до дома пешком. И это было не самой лучше идеей.

От Приморской до Чернышевской шагать и шагать, но если ты погружен в свои размышления, время пролетает как-то незаметно. Я думала о странном предложении работы, о корпорации, о своих коллегах. Думала я и о своём безрассудном поступке, в самом деле, вот так, запросто уволиться с работы, которая полностью меня устраивала и на которой я могла почувствовать себя настоящим… я чуть было не сказала, "человеком". Словом, эта была та работа, где меня уж если и не уважали, то по крайней мере со мной считались. Причем считались по настоящему, искренне, а не по указке свыше, согласно программе толерантного отношения. Человечность, или, если хотите, гуманность, это было то, чего мне не хватало до того, как я пришла в этот гипермаркет. Вечером, возвращаясь домой, я каждый день остро чувствовала, как же мне всё-таки повезло. Явно ощущался контраст — между терпимым и даже доброжелательным отношением на работе, и агрессивно-презрительным на улице. Конечно, я давно научилась не обращать внимания на сдавленное шипение "дрэйская шлюха", которое бросают тебе вслед хмурые прохожие, но всё-таки приятного мало. Причем особенно агрессия идёт от женщин, хотя вообще-то говорят, что женщины гораздо терпеливее и добрее мужчин. Но почему-то многим женщинам и девушкам кажется, будто бы мы, дрэйки, каким-то образом посягаем на их мужчин, хотя межвидовые контакты никогда не практиковались открыто (забудьте, что я говорила о Верпе Райтер). Конечно, существовали закрытые клубы для любителей "чего-нибудь эдакого", говорят, что в узких кругах они были весьма популярны, но это никогда не носило массовый характер. Во-первых ещё свежи были воспоминания о том, что ещё недавно связь с дрэйкой или дрэем приравнивалось к государственной измене со всеми вытекающими последствиями. А во-вторых, что уж скрывать, безволосые, с костями наружу дрэи не могли показаться привлекательными человеку даже с самым извращённым вкусом. Были, конечно, прецеденты, когда люди проникались к дрэям большой симпатией. В Британии (куда в годы массовых преследований вывезли немало наших) даже практиковались межвидовые браки, но всё это было исключением из общих правил. О таком не говорили вслух, ограничиваясь только многозначительным закатыванием глаз и перешептываний на кухне.

Дойдя до улицы Рылеева, я решила зайти в магазин за молоком, а заодно купить банку сгущенного света. Мне не то чтобы очень нравился этот напиток, просто хотелось, так сказать, иметь представление о том, с чем собираешься работать. Я зашла в маленький магазинчик, работающий допоздна, и тут же поняла, что лучше бы мне поскорее уносить отсюда ноги. А тут надо сказать пару слов о том, что являлось и является для нас чуть ли не самой ощутимой проблемой. Дело в том, что в Петербурге, как и вообще в крупных городах мелкие торговые точки в основном принадлежат выходцам с Кавказа. Грузины, армяне, дагестанцы, я так и не научилась различать их между собой, но за свою жизнь натерпелась от них многого. Говорят, что рабы, пришедшие к власти, лютуют куда как страшнее бывших хозяев. Ещё пятнадцать лет назад кавказцев ненавидели, устраивали драки, громили ларьки, и, честно сказать, было за что. Вели они себя примерно так, как и мои сородичи, не желая мириться с существующими порядками и негласными правилами. Я совершенно точно уверена в том, что большая часть кавказцев это вполне порядочные люди, однако те, кто ведет себя как последний скот, гораздо более заметны, и, так сказать, затмевают собой всё остальное. Понятно, что несмотря на все призывы к терпимости, на кавказцев регулярно устраивали погромы. Стены в подъездах исписывались фразами "Россия для русских", "Смерть чуркам" и другими, более омерзительными лозунгами. В первую очередь, конечно, страдали законопослушные граждане, которым не повезло с местом рождения. Они не могли достойным образом за себя постоять, потому что им было что терять. Те же, кто зарабатывал себе на жизнь грабежами и разбоем, имели при себе оружие и их столкновения с русскими не всегда оканчивались в пользу последних. Но времена так называемых "скинхедов" и "неофашистов" давно прошли, на смену "чуркам" и "джамшудам" пришли "дрыги", пнуть которых лишний раз не отказывался ни русский, ни грузин. Мы стали общим врагом, которого в большей степени ненавидели бывшие "угнетённые". Отношение рознилось необычайно ярко: если в русском магазине всё ограничивалось только грязным оскорблением, то стоило зайти в торговую точку, которую содержал кавказец, то дело зачастую доходило до поножовщины. У меня не хватает слов для того, чтобы описать всю ту ненависть, которую буквально источали гневные "дети гор", но ноги мои до сих пор болят после ударов тяжелых ботинок. Встреча с обычными гопниками сулила вывернутые карманы и синяки, встреча с толпой кавказцев обещала сломанные ребра и выбитые зубы. Конечно, мы старались не гулять ночами в пустынных переулках и не заходить в непроверенные магазинчики, но от случайного столкновения не застрахован никто. Так и я, зайдя в знакомый магазин, была неприятно поражена, увидев за прилавком двоих молодых ребят явно нерусского происхождения. Надеясь, что они меня не заметили, я быстро юркнула за дверь, но поздно. Раздался возмущенный возглас "Ах ты тварь" и за мной бросились оба парня. Я кинулась бежать. Несмотря на то, что ещё не было и девяти часов вечера, улица словно вымерла. Я мчалась стрелой, но как я уже говорила, "стремительный бег дрэев" это не более чем миф, так что расстояние между мной и отчаянно ругающимися парнями всё сокращалось. До дома мне оставалось добежать всего ничего, я уже доставала из кармана магнитный ключ, надеясь скрыться в своём подъезде. Задыхаясь, я взбежала по лестнице и приложила ключ к контакту, но тут кто-то схватил меня за руку. Я закричала, обернулась и тут же узнала Павла, сына моей хозяйки, довольно приятного молодого человека, который никогда не опускался до оскорблений. Впрочем, он не только не оскорблял меня, он вообще никогда со мною не говорил, потому я ещё успела удивиться тому, что он меня остановил:

— Павел, пожалуйста, помогите! Там, за мной…

— Куда собралась, гнида? — отчеканил Павел с какой-то совершенно гаденькой улыбочкой. Я в ужасе на него посмотрела, дернулась, но было уже поздно. Мои преследователи уже были у подъезда и медленно, я бы даже сказала вальяжно, поднимались по ступенькам.

— Что, набегалась? — презрительно бросил один из них, подходя ко мне вплотную. От него пахло отвратительной смесью пота, одеколона и крепкого алкоголя. Я поморщилась, и это не ускользнуло от его внимания. Он что-то проговорил на своём языке и вдруг резко ударил меня в живот. Мир на мгновение померк у меня перед глазами, я задохнулась и прикусила язык.

— Гляди-ка, не нравится, — как-то даже с удивлением сказал Павел. — Так ей, твари.

— Ты кто такой? — хмуро поинтересовался ударивший меня молодчик.

— Эта шлюха у моей матери квартиру снимает. Давно хотел поквитаться.

Кавказец кивнул и ударил снова. На этот раз удар пришелся в незакрытый кожей участок. Я тихо заскулила, зная, что если буду кричать, это только их разозлит.

Ещё удар. Ещё. Внутри что-то сдвинулось, по крайней мере было такое ощущение. Я почувствовала во рту сладковатый вкус собственной крови. Били меня неспешно, видимо, наслаждаясь этим действием. На первом этаже открылось окно, оттуда высунулась любопытная голова какой-то старухи. Увидев, что бьют всего-то какую-то дрэйку, бабка широко перекрестилась и с грохотом захлопнула окно. Из подъезда выглянул сосед с четвёртого этажа, бросил один взгляд на происходящее и поспешно закрыл дверь.

Очередной удар пришелся на шею — самое чувствительное место в нашем организме. Тут уж я не могла сдержаться и закричала в голос, рухнула на колени, ударившись о каменный пол ребрами ладоней. Удар по ребрам заставил снова взвыть, но в то же время вызвал во мне волну неведомой доселе ярости, которая затопила боль и отчаяние. Одним рывком я вскочила на ноги, и, размахнувшись, ударила Павла в грудь. Этого он совершенно не ожидал, зная меня как тихое и покорное существо, явно не способное на отпор. Удар был не слишком сильным, но он пошатнулся и сморщился, словно от обиды.

— Вот сука, — с явным удивлением сказал он и замахнулся, целясь в лицо. Я перехватила его руку, одновременно уходя от входящего в раж кавказца, и врезала Павлу коленом, так, что он не устоял на ногах. В тот же момент я осознала собственное преимущество: мы, дрэи, одинаково хорошо владеем двумя руками, не делая различий между правой и левой. Это дало мне возможности отвести удар третьего нападавшего и огреть Павла по уху. Потом, пользуясь временным замешательством противников, я перепрыгнула перила и бросилась бежать. Злость и боль придали мне сил развить такую скорость, что будь у меня свидетели, я бы послужила живым подтверждением мифа о быстроногих дрэях. Я юркнула в сквозной двор, потом ещё в один, свернула в переулок, и, наконец, оказалась на оживлённом Староневском. Здесь я была в относительной безопасности, хотя мало кто из снующих прохожих проникался ко мне дружескими чувствами. Я перешла на шаг и, всё ещё задыхаясь после быстрого бега, постаралась успокоиться.

Понятно, что домой в тот день я возвращаться не могла, но с собой у меня было достаточно денег для того, чтобы не ночевать под открытым небом. Больше всего мне хотелось вытереть с себя кровь и прополоскать горло. Переломов, судя по всему, у меня не было, но серьёзные ушибы скоро должны были дать о себе знать. Я давно заметила, что настоящая, сильная боль приходит со временем и, например, глубокая царапина начинает серьёзно болеть только через несколько часов после пореза. Не знаю, так ли это у людей, но, полагаю, что скорее всего также.

Итак, я искала место для ночлега. В крупные гостиницы, фасадом выходящие на Невский проспект, мне соваться было бесполезно, да и не особо нас жаловали в подобных местах. Ещё несколько лет назад на дверях любого более-менее приличного заведения можно было встретиться табличку "только для людей" и схематичное изображение дрэя, перечеркнутого красным крестиком. Мы не могли ездить на пассажирских лифтах (только на грузовых), в метро и электричках допускалось ездить только стоя. Теперь, конечно, с этим попроще, за нами признали какие-никакие, но права, однако всё равно посматривают косо. И дело даже не в том, что к нам не могут привыкнуть, привыкнуть-то как раз давно успели. Но нас не считают за своих. И никогда не считали. Конечно, я знала парочку людей, даже не парочку, а человек десять, которые относились к нам по-дружески, но в их отношении было больше снисхождения и покровительства, чем настоящего тепла.