Чтение онлайн

Где-то впереди, за пределами видимости, возник прерывистый звук, который нарастал, становился отчетливым и постепенно поднялся до такого громкого завывания, что заглушил все другие утренние звуки. Потом опасность будто бы пронеслась мимо, сирена замерла вдалеке и растворилась. Но затем ее звук прорезался вновь, гораздо громче и ближе. Когда я пролетал мимо пресвитерианской церкви, в двух кварталах от меня на улицу въехала полицейская машина и, завывая, понеслась в моем направлении. Я тут же завернул во въезд сбоку от церкви, пытался притормозить, обнаружил, что тормоза отказали, меня занесло на покрытом гравием проезде. Но кое-как я удержался и, виляя, подкатил к задней стене церкви.

Дверь оказалась закрытой. На другой стороне здания кто-то выстрелил. Я схватил велосипед и, чтобы сбить со следа, бросил его через матовое стекло. Затем побежал за угол церкви.

В следующем здании помещалась публичная библиотека. И не то память, не то инстинкт заставили меня обогнуть его. Здесь находилась старая, ржавая пожарная лестница, первая ступенька которой висела над землей на расстоянии девяти или десяти футов. Я подпрыгнул и ухватился за перекладину. По лестнице быстро поднялся на площадку на уровне второго этажа. Окно оказалось немного приоткрытым, а комната - пустой. Снизу донеслись ритмичные удары, а затем треск, как будто там выбили заднюю дверь. Я перелез через подоконник и закрыл за собой окно. Минуту или две простоял у стены, вдыхая запах мебели и старых книг, от которых веяло покоем, и слушая, как успокаивается мое сердце.

Книжные полки закрывали три из четырех стен большой квадратной комнаты. У четвертой стены стояла полукруглая стойка с пружинистой дверкой. Прикрепленная к стойке табличка гласила: "Детское отделение. Выдача книг. Часы работы: с 15 до 17.30". Я с облегчением вздохнул. Все говорило о том, что вряд ли кто зайдет сюда утром. На стене, рядом с открытой дверкой, висела доска объявлений, и я торопливо просмотрел прикрепленные записки. Самая крупная была написана от руки и приглашала: "Приходите слушать мадемуазель Флику Ранимеде на ее еженедельные чтения произведений Андерсена и Перро". На четверг были назначены сказки "Золушка" и "Гадкий утенок".

Пара шаркающих ног начала подниматься по потрескивающей лестнице. Я быстро пересек на цыпочках комнату, перепрыгнул через стойку выдачи и присел среди пачек книг. Шаги прошаркали по лестничной площадке, и, скрипнув, открылась дверь в комнату.

– Какая-то чертовщина, - донесся старческий голос.
– Я бы поклялся, что утром открыл это окно.

Я начинал жалеть, что закрыл его под влиянием минутного порыва.

– Какое-то проклятье, черт возьми, - бормотал старик себе под нос.
– Я даже не открывал задвижку на этой чертовой раме.
– Я слышал, как он толкнул раму и широко ее раскрыл.
– А теперь не смей закрываться, слышишь? Будто мне больше нечего делать, как ходить по этажам и открывать окна весь проклятый день.

Снаружи кто-то крикнул:

– Эй, там! Здесь никто не пробегал?

– Нет, - ответил старик.
– Я никого нигде не видел. Кого вы ищете?

– Удравшего убийцу. Полоумного бандита, который убил женщину недалеко отсюда.

– Убийцу?
– повторил старик дрожащим голосом.

– Думаешь, я шучу, дед? Ты ничего не видел и не слышал?

– Я никого и ничего не слышал.

– Ладно, если что узнаешь, дай нам знать. Мы будем тут поблизости, продолжим поиски.

– Понятно, начальник. Да, сэр. Но я буду молить святого Моисея, чтобы он не сунулся к нам сюда.

Старик вновь пересек комнату неровно шаркающими шагами и начал спускаться по поскрипывающей лестнице. Я выбрался из-за стойки и последовал за ним. Теперь я боялся воспользоваться окном; надо было отыскать другой выход. Опираясь на поручни и плавно наступая то на одну, то на другую ногу, я не допустил поскрипывания лестницы. С площадки на середине этажа увидел, что лестница спускается в парадное фойе библиотеки. Я прикидывал в уме шансы на успех побега, когда увидел у входной двери спину полицейского в синей форме. На площадке находилась дверь с матовым стеклом, на котором было написано: "Склад". Я попробовал набалдашник ручки. Он повернулся, и я вошел в темный коридор. Дверь в конце коридора вела в продолговатую низкую комнату. Полки с пожелтевшими газетами и книгами в потрепанных обложках высились от пола до потолка, оставляя неширокие проходы. У меня возникло дикое желание порыться среди старых газет и, может быть, найти описание убийства моего отца. Такое импульсивное желание охватывает человека, когда он не может зря терять время, но и ничего не выигрывает, экономя его.

В дальнем конце комнаты, между окнами, занавешенными зелеными шторами, находилась полка, на которой было написано: "Эти книги не выдавать". Я рассмотрел некоторые названия: "Гаргантюа и Пантагрюэль", "Воспитание чувств", "Иметь и не иметь", "Дикие пальмы". Доставляла какое-то утешение мысль, что добропорядочные люди, поддерживавшие Керча, тщательно охранялись от невоздержанности Рабле, аморальности Флобера, дерзости Хемингуэя и деградации Фолкнера.

В углу, справа от меня, находилась винтовая железная лестница, уходившая вниз, в темноту. Я спустился по ней на нижний этаж, где очутился между полутемных книжных стеллажей - возможно, основного хранилища библиотеки. Железная лестница уходила дальше. Я спустился по ней еще на два пролета и почувствовал под ногами цементный пол. Маленькие окна подвального помещения расположились высоко в бетонной стене, но я попытался выяснить, открываются ли они. Чем дольше я оставался в этом здании, тем в более опасное окружение попадал, тем больше было шансов в конце концов попасться.

Но не успел я добраться до первого окна, как мимо него промелькнули начищенные черные сапоги полицейского. Их вид, как удар по лицу, отбросил меня через комнату к другой стене. Боком я пробрался к двери, нащупал задвижку, открыл ее и вошел в другую комнату. Там оказался туалет с умывальником, освещенный лампочкой без абажура; она свисала с потолка на электрическом шнуре над раковиной и потрескавшимся зеркалом.

За последние двенадцать часов передо мной прошло столько лиц, столько произошло событий на моих глазах, что я забыл о своем собственном лице. Когда же взглянул на себя в покрытое пылью зеркало, то согласился бы вообще отказаться от лица. Я выглядел бледным, черная щетина, выросшая на щеках и подбородке, усиливала бледность, как и грязные подтеки. На правой скуле выделялась темная ссадина. Но больше всего досталось глазам: грязно-голубые зрачки, окаймленные распухшими розоватыми веками, как будто я куролесил и кутил всю ночь напролет. Лицо мне не понравилось. Пропало выражение искренности и юношеской привлекательности. В забрызганной кровью рубашке я походил на сбежавшего убийцу, который к тому же немного не в себе.

Я умылся холодной водой и причесал часть волос на темени карманной расческой. Затылок запекся, закрытый перепутанной массой волос, к нему было больно притронуться. Потом осторожно приоткрыл дверь и заглянул в соседнюю комнату.

Передо мной открылась камера без окон, около одной стены которой выстроились незакрытые гардеробные шкафчики, а вдоль второй - ряды крючков, на которых висели несколько пальто и две или три шляпы. Я примерил одежду и подобрал себе поношенное оксфордское пальто серого цвета, которое кое-как налезло на мои плечи, не порвавшись. Засаленная старая шляпа, висевшая над этим пальто, оказалась велика, но мне была нужна шляпа. Свою я где-то потерял. Поэтому я глубоко напялил ее на голову, так что поля коснулись ушей. В довершение маскировки я нашел пыльное пенсне на верхней полке одного из открытых гардеробных шкафов, а в другом шкафу - большую книгу в кожаном переплете. В пенсне все у меня расплывалось перед глазами, даже когда я его протер, но так было даже лучше. В пенсне мои глаза могли выглядеть иначе.

Вернувшись в туалетную комнату, я посмотрелся поверх пенсне в зеркало. И, конечно, не узнал себя. Теперь я выглядел как бедный ученый, даже, возможно, еврей. Я надеялся, что местный фашизм расцвел в городе не до такой степени, чтобы полиция отнеслась ко мне с подозрением только потому, что я несколько напоминал еврея. Я отправился обратно тем же путем, вверх по винтовой лестнице, через склад на лестничную площадку над парадным фойе. Там по-прежнему спиной к двери стоял полицейский. Я чувствовал себя неуверенно, как неопытный водитель, который впервые собирается выехать на большую дорогу, и ему кажется, что jy всем бросается в глаза. Но я сгорбился, надеясь, что это будет воспринято как сутулость ученого, и пошел вниз по лестнице, к двери.