Чтение онлайн

— Оттого дуэли на видео снимают, — противился он. — Потом просматривают с замедленной скоростью и отлавливают фальшь. Уколы тоже так фиксируют.

— Я ж говорю — спектакль. Что это за удар, если его только техника замечает? Ну ничего, черновую обточку со мной пройдёшь, а в городе твою стоеросовость на полном серьёзе пообтешут. Не фехтовальный зал, однако.

Переубедить ее было невозможно — верней, сама не хотела. Сорди только удивлялся, откуда у него силы берутся на диспуты после той разделки, что она ему устраивала. Сон после всего приходил каменный, вообще чугунный — всякий раз приходилось вступать в реальность сызнова.

Однажды, поднявшись с их общего ложа, Сорди увидел совершенно необычное для себя. То, что мнилось ему вчера плоскими навершиями старых гор, было зубчатой стеной из светлого камня. Смутно выделялись башенки, какие-то неровные арки и рёбра. Картина раз от разу менялась, будто утренний свет то съедал одни архитектурные детали, то проявлял снова совсем иные; тусклая зелень, что бесстрашно карабкалась по склонам, то густела, почти скрывая рукотворность, то становилась почти прозрачной.

— Карди, они правда или мне мерещится? Крепости на горе.

— Милый, это всего-навсего дома здешние. Для большой семьи или малого рода. Таких здесь уйма.

— Почему я раньше не замечал?

— Спроси у самого себя. Незачем, видать, было.

Ответ был уклончив, как и многое из того, что она говорила.

— Красиво. Знаешь, я такое видел на Кавказе, у хевсуров, только там одинокие башни. И в Марокко. Даже под впечатлением стихи сочинил. Хочешь, прочту?

— Валяй. Делать всё равно пока нечего.

Это значило, что варить похлебку и мыть посуду в ледяной воде его на сей раз не заставят. Проявят снисходительность.

Он попробовал голос, слегка прокашлялся, чтобы не осрамиться, — и начал:

Замки точно венцы на вершинах холмов

И седые от зелени склоны…

Чтоб верней залучить мой небесный улов,

Я влезаю на крышу донжона.

На вершинах в ночи, а в лощинах — и днём

С неба свешены спелые грозды:

Не простые плоды для телесной еды,

А могучие, жаркие звёзды.

Пусть одежды все в хлам, и мечты пополам,

Затворились навеки пороги,

Сквозь руины судьбы я иду по камням —

По кристальной, по млечной дороге…

— А что, вовсе неплохо, — заметила Кардинена, помешивая бурду в котелке наборным черенком ножа. Как выяснилось на днях, саженный тесак из узорного дамаска проходил у нее по разряду столярного инструмента, а уж где до того прятался — непонятно. Может статься, Орхат позабыл с собой прибрать, а она только пристроила к делу.

— Старался.

— Образы… хм… смелые. Заморозки на почве, я так полагаю? И разбитая пополам стеклянная посуда, раз дорога вся в хрустале. Только вот колорит какой-то западноевропейский. И чего так мрачно, а?

— Романтично, я так полагаю.

— Ну, что ты положил и на что — неважно. Там кто был — юноша или, не дай бог, девушка?

Сорди оскорбился предположению настолько, что схватил буковый уполовник и начал яростно мешать им овсянку, оттесняя Карди в сторону.

— Образ такой. Художественно-поэтический. Метафора.

— А, тогда разливай хлёбово по мискам. В самый раз поспело. Да смотри — горелое со дна мне не выскабливай, как в прошлый раз. Если ты обожаешь поджаристые корочки — это твоя личная проблема. Не стоит делиться ею со мной.

Потом Сорди полоскал чашки-ложки в гульливой струе ручейка, отдирал суровым песком котелок. На ополоски приплыла стайка рыбок, деликатно поводя ротиками. Эта мелюзга, похоже, была падка не на одну овсянку, но и на ее пожирателей: стоило подержать посуду час-другой, как стенки становились буквально лакированными, руки, если выдерживали температуру почти абсолютного нуля, — тоже. Впрочем, Сорди было не привыкать к такому косметическому влиянию. Он даже шутил иногда, что своей прелестной молодостью его товарка факт обязана тем, что умывается бурно текущей водицей вместе с живым содержимым.

Места были явно обитаемы, однако он слегка удивился, когда прямо напротив появилась парочка: юнец лет шестнадцати, смуглый и темноволосый, с азиатским разрезом глаз, и беленькая девочка. Оба в совершенно одинаковых рубахах, засученных до колена парусиновых брюках, только мальчишка в тафье, а поверх девочкиных кос небрежно накинут полосатый платок.

— Эй, путник, что ты здесь делаешь, в нашей реке? — крикнул юнец, голос ясно прозвучал в начисто промытом воздухе. «Их реке? Вот новость. Живут рядом? Произношение какое-то странное, — машинально отметил Сорди, — я таких не изучал». Параллельно с этим он отвечал:

— Не видите — рыбок кормлю.

— С таким завтраком, как твой, это, пожалуй, легко выйдет, — рассмеялась девочка.

— А вы что делаете отдельно от своих…м-м… взрослых? («Не дай бог — сироты в таком-то буйном месте. Обижу еще».)

— Как что? Промываем песок и берем шлихи — хотим понять, что творится внутри гор, — мальчик махнул лотком, который держал пока в одной руке.

— Золото ищете?

(«Черт, и зачем я с малолетками связываюсь».)

— Золото не золото, а хороший камень идёт. Любая крупица здешнего песку что драгоценность: хризоберилл, хромдиопсид, ортоклаз…

— Карми, ты бы полегче выражался перед нашей неучёностью и невоспитанностью.

— Отойди в сторонку, женщина, когда беседуют мужчины. Ох, язву из тебя точно сумели воспитать.

— Неужели самоцветы? — заинтересовался Сорди. Разумеется, досужая болтовня, причем в их с Карди положении «крадущихся» и вовсе неуместная.

— Забава для увеличительного стекла. Мелкие кристаллики редких земель. Золото — одни блёстки, и то редко, за ним не охотимся, — с некоторой снисходительностью пояснил Карен.

— Отчего же так?

— Мягкое. И, случается, всё в угар уходит.

Диалог, который перешел на самые пронзительные тона, наконец обратил на себя внимание Карди, которая стала рядом со скинией для ночевки, чтобы послушать не слишком навязчиво.

— Вот как, — Сорди, чувствуя спиной то ли поддержку, то ли порицание своей болтовни, опустил на песок работу и выпрямился. — Любопытные забавки у вас.

— Не забавки. Насущное дело, — рассердилась девочка. — Знаешь, для чего нужна эта каменная мелочь? В сталь подмешивать. Вороные скимитары Даррана, алмазные жальца…