Чтение онлайн

Так вот, чуть позже по указаниям Дарумы и с его личным участием мои кузнецы соорудили для него седло с высокой задней лукой и приторочили к спине смирной кобылы-иноходца. На привалах и по большой нужде седалище без особого труда снимали и опускали в подобие продвинутых детских ходунков: опоры для сиденья, загородка, прочная рама с колесиками и хитрая система рычагов, тормозов и храповичков, чтобы под уклон не катилось. В горах ведь ровное место величиной в ладонь три дня искать надо, вот наш Дарума и напряг свои недюжинные таланты.

Сказанное выше о талантах и талисманах очень важно для понимания дальнейших событий.

Вояки — народ суеверный, мои — не исключение. Лично мне они запрещали стричь косу до тех пор, пока она не достигала того места, где идея спины находит своё логическое завершение. Но и потом один мой верный аньда, шпажный полковник Ной Ланки, осмеливался чуток ее подровнять, дабы узкий кончик не защемлялся и ездить верхом не мешал. После моего побратима раздирали это волнистое и белобрысое страхолюдие сразу два кешиктена с двух сторон, причем без особой ко мне жалости. Гребни у них были из закалённого железа, как у Бабы-Яги из твоих детских сказочек. Затем меня туго плели в пять прядей и убирали разными подвесками и балаболками: и по ветру не треплется, и удар выходит куда увесистей.

Тогда как раз шла гражданская война. Самый кретинский вид междоусобицы, когда стремя в стремя с тобой скачут мерзкие типы, когда-то доводившие тебя до слёз в воскресной школе, а конные дядьки напротив — сватья и гости, что лет девять назад гуляли на твоей скромной — всего-то с неделю — свадьбе. И еще бы ей, свадьбе, не быть таковой: жених добыл липовую справку, что шестнадцатилетняя невеста беременна, патер с охотой это враньё проглотил, ибо понимал, что нас не удержать никакими вожжами поперек спины. Уж лучше перед обрядом принять обе исповеди, нареченного и нареченной, и тишком завязать в уголок своего орната — такой полосы с крестами на обоих концах. И наговор невесты на себя, дай Всевышний, благополучно сбудется, и ребенок…

Ты догадываешься, верно? Мой сын родился мертвым после интенсивных допросов в замке Тарг, но до закрытого процесса и показательной экзекуции. Ногами из живота выбили — приём отработанный. Позже тамошние политзаключенные выучили меня одному хитрому финту: когда по партии дают залп из всех стволов — не пытайся из куража устоять на ногах, падай сразу. Если не истечешь кровью и не задохнешься под другими трупами, имеешь нехилый шанс выбраться изо рва на свежий воздух. Вот я и выбралась — ради всего дальнейшего и последующего. Сокрытие, тайная рука Братства надо мной и явная — мятежников, школа, работа, Майя моя милая… Кертсер и прочие вытекающие из него последствия.

Дарума был самым чистым и неискушенным изо всех моих телохранителей и уже тем одним приносил пользу. Ведь чем плохо на марше таким, как я? Прочие отливают не сходя с коня, а тебе приходится класть своего Бахра наземь вдоль дороги и оправляться под прикрытием его мощной тушки прямо на скалу. Карабкаться вверх по склону или ползти вертикально вниз бывает несподручно, сам ощутил. Мои блюстители давали в добавление к стандартной воинской присяге особую клятву: следовать за начальством хоть в пасть адову, не то что в ближние кусты. И глаз с него, начальства, в сем уязвимом положении отнюдь не спускать. Вот мой Дарума в эту самую пасть и лез — тем более что воителем был, как и прежде, от Бога. Что кинжалом орудовать, что из «Кондор-Магнума» палить — это такой револьвер был под патроны сорок четвертого калибра, числом семь штук, и с небольшой отдачей. С кархой у Дарумы никак не получалось — это да. Кархе, хоть малой, хоть великой, размах нужен.

Таким вот манером, щелями, рокадами и секретными тропами, дошли мы до Вечного Города Лэн-Дархан, замкнули на нём свою гарроту, подтянули пушки. Командовал нашими орудийными расчётами капитан Сеф Армор. Всем докам дока, и не сомневайся: отхватил для дивизионных нужд самое приёмистое и дальнобойное из арсенального прайс-листа. Дарума тоже к сему немалые старания приложил. Было это, понятное дело, до покалечившей его диверсии.

Ну вот. Когда мы уже примерялись и пристреливались к месту, обращается ко мне наш общий друг:

— Инэни командир. (Не по уставу, да ему, болезному, еще и не такое сходило.) Лэн-Дархан ведь государственный символ высшего ранга и музей под открытым небом, а снаряды все его редкости вдребезги побьют. Карильон Кремника вообще с первого залпа вниз рухнет.

— Им было велено спустить всю семерку колоколов наземь и хорошо укутать соломой, — говорю.

— Кем велено?

— Лично мной. Такие вещи я парламентёрам не доверяю.

Мы молча меряем друг друга пламенными взглядами. Потом он спрашивает:

— Знаете поверье? Вечный Город не падёт ровно до тех пор, пока в Кремнике все пять времен суток и пять положенных молений звоном отбивают. Не снимет никто из жителей эти звоны так, за здорово живешь.

— Опять бабские разговоры. Да так или этак столица, можно сказать, наша — отвечаю. Ещё и подкрепление на днях прибудет, хоть мы и одни можем знатного шороху наделать в этом табернакле.

Дароносице то бишь.

— Истинно говорите, ина генерал, — отвечает Дарума и делает поворот налево кругом. Ноги у него, чтоб тебе знать, были не как желе, а как прочные палки с натуральными защёлками на коленных суставах. Будто он лошадь.

Насчет подкрепления тоже, знаешь, неспроста было сказано. Среди своих чёрных всадников и примкнувшего элемента я на ступеньку пониже Господа Бога, а для имеющих вскорости заявиться — персона еле-еле грата, как мы шутили. По причине сановитого матушкина мужа терпят и всюду норовят сунуться между нами и победой.

На другой день, ближе к вечеру, докладывает мне Армор:

— Странное что-то происходит, ина Та-Эль. (Ну, как говорится, распустились при атамане, куда уж командиру заново связать. Титул отчимов только из чувства противоречия употребляют.) Сплошные перелеты и искривления рассчитанной траектории. Мы и так стараемся бить по пустырям и трущобам, откуда народ в Кремник подался — но не в молоко же!

— С причастными людьми говорил?

— Вызывал к себе.

И чего-то вроде опасается.

Ну, я сразу в вагончик прибористов. А это весь такой из себя важный народ: без них, родимых, и их прецизионной оптики королева боя всего-навсего пешка на выгуле. Прицел ведь не кто как они рассчитывают и корректировку опять же никто, как они, дают.

Смотрю — здесь он, буддист недопеченный. Сидит в своем манежике и вертит в умелых ручках такую хренотень из прутьев и шариков. Видел в школе наглядные пособия по стереометрии или не застал тех времен? В смысле доска такая, покрытая смолой, в нее палочки втыкаются, а потом для крепости резинкой их стягивают? Вот, почти похоже, но позатейливей и вроде как на четыре измерения вместо трех. Или даже на все пять. Только не спрашивай, как я такое определяю. Врожденное чутьё охотника за местными древностями: в брошенных и обстрелянных крепостцах чего только не подбираешь.

Ну так вот.

— В обстановке, приближенной к боевой, уже одно твоё пребывание здесь — готовый трибунал, — говорю я и выволакиваю Даруму за поручень на ясное солнышко.

А затем доходчиво объясняю, что присягу новому знамени давали мы оба, как ни крути, и через это не переступишь. Что его игрушка, которая посылает к чертям всю баллистику, весьма заинтересует Ставку, хоть она и полное фуфло. И что до тройки чрезвычайных мордухаев, тем не менее, я дела не допущу. Своим прямым командирским диктатом. Только вот завтра с утра пораньше, еще до артподготовки, Даруму намертво пришвартуют у края обрыва, благо их в этом районе хоть зашибись. Колесики на стопор, страховочный ремень — вокруг талии. А напротив выставим девятерых моих стрелков во главе с Кертом: тех, кто не покорёжен регулярной армией и служит фактически мне. Трижды по три сорок четвертого калибра: в лоб, в сердце и в эту ямку под горлом — вишудха-чакра называется. И прошу тебя: хочешь уйти мал-мала с приятностью — стой прямо, не закрывайся и не уворачивайся.