Чтение онлайн

– Ваша ставка принята и выиграла. Друг-враг короля Филандра серьезнейшим образом опасался за судьбу дочери. Вполне могли отыскаться доброхоты, которые пожелали бы очистить совесть кунга, убрав причину его колебаний, а заодно стравить его с герцогом и его родичами по новому кругу. Девочку перевозили в укрепленное поселение, где она должна была остаться до совершеннолетия, и как раз по пути туда она исчезла вместе с охраной. Герцог пребывал в отчаянии, и было оно, похоже, самой чистой пробы; все могущие быть заподозренными в похищении и сокрытии божились изо всех сил, что непричастны тоже.

– А общая молва шла такая, что подстраховался. Сам у себя выкрал, чтобы запрятать понадежнее.

– Знаете, на сей раз вы угадали только отчасти. Подозрений была целая охапка, и между заинтересованными персонами пробежала не одна манкатта, а, наверное, семейство. Короля тоже приплели. Ведь «инсанский брак» оскорблял патриотов хуже любых вассальных оков. Межплеменные союзы ничем не святее инцеста, и хотя формально госпожа Иньянна перешла в андрскую веру и стала Софией – иначе под венец идти было нельзя, – ей это не помогло. В глаза величали ее величеством, а за глаза – инсанской сывороткой и прелюбодейцей.

– Хорошенький получился расклад.

– Дальше – еще лучше. Ребенка долгое время не получалось, что, строго говоря, и понятно: его величество был кавалер далеко не первой свежести. Это спустило тетиву лука народного терпения, и ему стали сватать одну знатную производительницу за другой. Память о том, каков был смысл живого залога, к тому времени повыветрилась.

– Зато возник некий новый смысл. Верно?

– «Да будут двое плоть едина». Вы об этом? Ребенок – зримое воплощение этой идеи, но не единственное и даже не всегда истинное. Ибо так редко возникает в браке Великое Делание любви, когда воды двоих сливаются и расходятся вновь, обогащая обоих, и чем дальше длится это, тем сильнее меняются супруги, становясь близнецами, половинами одного целого. Некое предопределение должно быть в самом начале такого союза, ибо из нелюбви нередко рождается любовь, из первоначального влечения – ненависть. И некая искра, без которой чувство не вспыхнет, не распространится по всей натуре двоих, обратится докукой, привычкой, в лучшем случае тихой и непритязательной дружбой. Но вы угадали. В этом браке сумела родиться любовь.

(Помимо слышимой беседы, внутри нас тихо звучал некий лейтмотив, то уходя вглубь, то снова возникая и постоянно обогащаясь. Подспудный второй слой общения.)

– И вот как раз тогда отыскалась девочка-невеста. Догадываетесь, у кого, госпожа Татианна? У Болотников, Немтырей, как их называют в Андрии. У коваши.

– Точно. Кому же детей красть, как не бродягам и цыганам. Для того и придуманы.

– Они воспитывали ее в таком потайном месте, куда никто носа не осмеливался сунуть. Рассказывали, что нашли поблизости от одного из своих путей люльку без гербов, дитя в пеленках со срезанными метками и труп неизвестного, который в конце концов помог им выйти на верный след. Действительно, пропал тогда у дальних родственников герцога слуга-андр довольно сомнительной репутации.

– Какая прелесть! Совершеннейший дамский бестселлер!

– Отец дочку признал, домочадцы – тоже. Родинки там, внешнее сходство с покойной матерью разительное. Только им всем была в том немалая выгода, и почтенная сплетня возродилась с новой силой. Словом, король Филандр был принужден подтвердить помолвку уже не во имя голой политики, а ради спасения доброго имени товарища и – ну, той самой девочки. Он самым торжественным образом развелся с госпожой Софией по причине ее бесплодия и объявил, что она постригается в закрытую женскую обитель. А потом наш верховный иерей обвенчал его и юную Эрменхильду со всей подобающей и неподобающей случаю пышностью. Девочку буквально засунули сверху в негнущийся футляр из златотканой парчи, жемчугов и бриллиантов, так что во время церемонии особый слуга переставлял ее с места на место, будто фигурку в инсанской игре «Состязание владык». Позже я этим костюмом любовался воочию… Ну, после храма, шествия по главным городским улицам и пиршества, обильно сдобренного пряностями и ритуальной похабщиной, шуточками и отвальными песенками, король-супруг отнес новобрачную в опочивальню на руках. Так, по рассказам, и баюкал всю ночь. Не надоело слушать?

– Нисколько.

– Погодите, скоро перейдем на известные вам личности. Потому что еще через десять месяцев опальная королева в своем монастыре родила меня.

– Вторая Соломония Сабурова, – пробурчала я под нос.

– У андров считается, что переношенные детки куда менее живучи, чем недоношенные, однако я казался вполне жизнеспособен. Волосики длинные и несколько более темные, чем вообще у андров, – одно из моих детских прозвищ «Прекрасновласый», – цвет лица не коричнево-розовый, а побледнее, но зато румянец во всю щеку играет, ручки-ножки брыкливые, голос громкий и на старичка вовсе не похож, в отличие от других младенцев. Еще говорят, что я с первого дня не плакал, а улыбался, но последнее – скорее легенда. Там, где находилась моя матушка, сыскать мужчину было весьма затруднительно, да король Филандр этим и не занимался: послал за мной важную делегацию, прилюдно признал сыном и наследником, дал имя и такое по этому случаю празднество учинил, что ото всех официальных и государственных учреждений трое суток воняло дубовой клепкой, настоянной на спирту. А чтобы еще прибить мою законность гвоздями к трону, сыграл лишний обряд, полуязыческий: положил на колени своей девочке-жене, будто она и есть родильница. Сие в простонародье очень даже почитается. А то было пошел такой хабар, слух, что де передержка, да помесь, да здоровенький – не иначе как от господина Сифра или Сиффера. Зеро.

– Ноль. Нигель. Ничто. Это кто, злобный дух? Дьявол?

– Он самый.

В наших с ним умозаключениях лидировала идея не мирового зла, а некоей всеобъемлющей пустоты. Дитя Мрака. Существо Без Лица. Наверное, мой собеседник понимал логический ход моих эмоций, ибо пояснил:

– Я, и верно, пустой человек, легкий. Homo Viator. Homo Volant. Вольный и летучий, как семя на ветру и само веяние ветра. Только отец у меня самый обыкновенный, хотя и царь. И еще я – дитя девы, сын женщины хотя и венчанной, однако мужа не познавшей, запечатленного сосуда, несверленой жемчужины… Андрский брак начинается у алтаря богов и продолжается на ложе, а без второго он «свиток без печати» и легко может быть порван… Сын и не сын двух жен сразу: познанной и оставленной, венчанной и нетронутой. Каждая из них – законная и незаконная в одно и то же время. Плод союзов романтического и запретного, чести и нечестия сразу. Живой парадокс – вот и выискиваю сии парадоксы в здешней жизни повсюду и повсеместно.

– И что, ваша приемная мать так и осталась…

– Вы послушайте дальше. Года через два-три после моего узаконения нечто должное произошло-таки между Эрминой и королем-отцом: то ли под давлением аристо, которые после всего начали опасаться за целость этого брака, то ли по зову глубин. Второе вероятнее, ведь отец умел решать за себя сам, до самой смерти умел. Ну, и родился Мартин, ребенок девочки и старца. Через шесть месяцев. Представляете? Существо размером в тетрадный листок, иссиня-черное, как виноградина, начисто безволосое, без ногтей и без ушек, которое не умеет ни плакать, ни брать грудь. Его и народу не показывали, и обряд поименования совершили много позже, и носили по улице в торжественном шествии не младенца – подушку с короной. А тогда впервые после долгого отсутствия появилась в Замке королева-монахиня София и взяла недоноска к себе на колени, потому что любой иной аниму боялся до него дотронуться. Не знаю точно, был над ним совершен такой же обряд усыновления, как надо мной, или мы остались с Мартом только молочными братьями. Также не скажу, как за те годы, пока меня при ней не было, не высохло молоко моей матери – может быть, отдавала кому-то, как вы Артхангу. У меня в Замке была кормилица, для Марта тоже наняли, чтобы приличие соблюсти или потому, что у Эрменхильды в самом начале молока не было вовсе. Спали мы в одной колыбели, чтобы я грел брата своим телом: уже тогда знал, как его не придавить. Эрмина не могла – боялась, а чужой няньке и подавно доверия не было.

– Как же знаменитые инсанские врачи?

– Приходили, я думаю, и не однажды. Хотя мама София знала ненамного их меньше. Ох, мы четверо чувствовали себя прямыми заговорщиками – отец со своими женщинами и я. Только Мартин жадно впитывал тепло и пищу, рос и креп, начал догонять меня силой и особенно красотой, а за моей матерью утвердилась репутация инсанской колдуньи.

– Невеселая у вас, детишек, была жизнь.

– Что вы, напротив! Дети всегда умеют стать вне досужих слухов. Когда мы подросли и мама сочла возможным со спокойной совестью отъехать от нас, отец услал нас подальше от недобрых глаз: в пригородную усадьбу. Теперь Шиле разросся, а поместье как будто усохло. Но в те времена к услугам нас троих – Эрмина, конечно же, поехала с нами, сыновьями, – был полупустой особняк, источенный древесным жуком, и одичавший парк, который казался – или даже взаправду был – беспредельным. Еще водилась уйма мамок, дядек, гувернеров, учителей и тренеров, которые никак не меньше нашего любили и умели бездельничать: философически греться на солнышке, лепить из грязи колобки, а из глины – сказочные фигурки и обжигать те и другие в самокладной муфельной печи, по всем альпинистским правилам карабкаться на стены и крышу, стрелять из арбалета, объезжать мохнатых и низких в холке коников с риском вляпаться в коренастый ствол дуба или клена, сочинять фантастически вкусные блюда и неудобоваримые стихи, выдвигать архисумасбродные научные теории, рисовать арабески на полях старинных книг и раскрашивать потускневшие буквицы манускриптов в яркие и чистые цвета…

– Так что воспитание и образование мы оба получили великолепное, – рассмеялся он, – плюс умение обращаться с людьми из самых разных социальных слоев. Лично мне вся эта анархическая катавасия не то чтобы пошла на пользу, скорее – не навредила. А вот Мартин наш Флориан был в детстве не столь крепок здоровьем, сколько такой вид имел, за партой и в манеже его бы наверняка уморили. Зато теперь – Серена вон видела. Его Сиятельство и Блистательство. Речист, обаятелен и храбр до чертиков, любимец дам и дев, верховой ездок – нет его изящней, а уж фехтовальщик такой, что от его руки и умереть одно удовольствие.

– И первый такой шикарный аниму в жизни моей дочки.

– Тем временем отец умер. Вассальная присяга повисла в воздухе до нашего совершеннолетия, ибо шли споры о том, кто из нас действительный наследник. Любили в народе нас одинаково: слухи – они легко заплывают салом, но так же легко и возобновляются, когда это становится выгодным кому бы то ни было. Эрмина все время была при нас, рядом, хотя в регентши ее не предлагали. Власть была как бы ее приданым: жена одного короля, дочь, можно сказать, другого. Если бы не устояла и вышла замуж вторично, принц-консорт мог бы претендовать и на трон. Однако она была в нашем нерушимом союзе третьей и всегда это помнила. К тому же про наших аристократок говорят, что они не должны знать ритуальной нечистоты, потому что впервые беременеют вместо первых женских кровей, а в последний раз теряют кровь, когда истекает и плодородие. Такой, знаете, менталитет. Рядиться, веселиться и интриговать – это для низшего и среднего класса. Поэтому о любви, браке, власти и прочих материях она если и задумывалась, то не упуская из виду детей. У нее было двое сыновей, почти таких же взрослых, как и она сама, и думать надо было прежде всего об этом.