Чтение онлайн

Я не знаю, является ли волнение в моей груди результатом случайного стечения обстоятельств или же это следствие всех тех случаев, когда я позволяла себе заглянуть в свой черный ящик через маленькую щель с того дня, когда две недели назад я сделала те пять тестов на беременность.

По правде говоря, я даже не знаю, имеет ли смысл причина, по которой я это сделала. Слова Рафаэлы о том, что наш с Витторио сын будет бастардом, не перестают звучать в моей голове, зацикливаясь, и, когда я меньше всего этого ожидаю, берут меня в оборот, хотя в тот момент, когда я их услышала, я не придала им особого значения.

Однако с каждым неожиданным визитом этой темы появляется новое "что, если". Однако ни одна из них не стирает истину о том, что, независимо от обстоятельств, я никогда не смогу сделать ничего для жизни, которая была бы порождена мной.

Ничего.

Ни один мой шаг не изменит судьбу, уготованную этому воображаемому ребенку просто потому, что он или она ребенок дона.

Я сама никогда не смогла бы, осудить ребенка еще до того, как у него появится шанс, но что это меняет для этого ребенка?

И эта мысль, это слово, возможно, и было тем случайным событием, которое запустило мой особый маленький принцип хаоса - осуждать. Потому что невозможно было думать о ней без того, чтобы набор из шести букв не вызывал в моем сознании образы покинутой мной Ракель, снова и снова заставляя меня пересматривать моменты, когда она была здорова, улыбалась и дразнилась.

Итак, я открыла черный ящик, приоткрыла маленькую щель, тонкую и несущественную, достаточную для того, чтобы заглянуть, но боль, закрутившаяся в груди, не кажется маленькой, не кажется несущественной, не кажется даже близкой к тому, чтобы быть достаточной для чего-то другого, кроме как уничтожить меня, как я и знала с самого начала.

Именно поэтому я решила, что возведение барьера будет хорошим маневром. Вид слезы, упавшей на бумагу перед моими глазами, лишает меня сил, и я закрываю книгу с такой силой, что удар отдается в запястьях, но уже слишком поздно.

Я нутром понимаю, что независимо от того, что спровоцировало катастрофу, это лишь вопрос времени, когда рухнут стены, которые я выстроила вокруг своих воспоминаний: хороших, плохих и разрушительных.

ГЛАВА 52

ВИТТОРИО КАТАНЕО

— До недавнего времени я не понимал твоего увлечения этими животными. — Голос отца заставляет меня оглянуться через плечо, и я вижу, как он в своей инвалидной коляске с мотором приближается к стойлу Галарда, где я сгорбился, в конюшне.

Кислородный баллон, прикрепленный к спинке кресла, и само транспортное средство можно было бы расценить как лицензию на беспечность, однако в сером костюме без галстука, обтягивающем стройное тело, вся фигура моего отца выглядит как всегда безупречно.

— Наверное, это объясняет, почему я никогда не видел тебя здесь в течение многих лет и вдруг уже второй раз за месяц встречаю тебя на конюшне.

— Ну, наверное, я могу сказать то же самое, увидев твою улыбку, только в этом не виноваты лошади, верно?

— Зачем ты здесь, отец?

— К твоему сведению, в первый раз, когда ты застал меня здесь, я пришел просто на представление. В тот день Тициано предлагал джекпот, он пытался убедить нас сделать ставку на то, кого ты принесешь в жертву, девушку или лошадь. — Я нажимаю на щеку кончиком языка.

— Полагаю, все проиграли.

— По воле судьбы. — Он пожимает плечами в обыденном жесте, который я никогда бы не сделал. — Пойдем со мной, Витторио.

Мы пересекаем сарай, где содержатся лошади, и идем в сторону опустевших виноградников. Первые несколько минут проходят в молчании, но я жду. Я никогда не понимал своего отца, но всегда восхищался им, а в последнее время все чаще задаюсь вопросом, как ему это удавалось.

Он был хорошим мужем, хорошим отцом и хорошим Доном. Он был более чем достаточно хорош. Он даже был незабываем в некоторых аспектах каждой из этих позиций, и ни разу ни одна из них не стала для него слабостью.

— Твоя мать недовольна тобой.

— Это жалоба?

— Ни в коем случае. Я хочу сказать, что в следующий раз, когда ты решишь ее проучить, я был бы признателен, если бы ты помнил, что я старый человек, но, к сожалению, еще не глухой.

Добродушное замечание - типичная черта характера, которую мой отец всегда демонстрировал дома и только в нем. Ни один человек, когда-либо знавший дона Франческо, не смог бы представить себе его способность сказать нечто подобное.

— Как ты это терпишь? — Озвучиваю я свой вопрос.

— Вера, милосердие и насилие. — Он начинает отвечать на мой вопрос, и мне не приходится объяснять. — Вера очевидна, наш покровитель - Ла Санта, в конце концов. Насилие тоже нетрудно понять, в большинстве из нас его слишком много, чтобы сомневаться в этом. Но милосердие, Витторио, имеет так много возможных интерпретаций... Некоторые взрослые мужчины носят его в груди, но так и не могут понять по-настоящему. Кто-то выбирает версию, которая устраивает его настолько, чтобы исповедовать, а кто-то понимает ее и решает просто отрицать, называя слабостью. Я думал, что ты относишься к последним.

— И что?

— Ты смеялся, — просто говорит он, выключая мотор на своем кресле, и я тоже останавливаю свои шаги. Я поднимаю руку, срывая лист с виноградной лозы, под которой мы стоим.

— Это мало что значит, — отвечаю я, и на его лице появляется улыбка человека, который знает что-то, чего не знаю я.

— Может, и нет, но я человек верующий, сын мой. Разве это не самый сильный из наших столпов? Семья, на мой взгляд, – это просто вопрос веры.

— Веры?

— Веры в то, что для этих людей ты можешь стать лучшей версией себя. Такой, которая вдохновит их тоже стать лучшей версией себя.

— Но кто эти люди для тебя? И что они значат для внешнего мира, когда смотрят на тебя?

— Это также вопрос веры. Люди верят в то, во что хотят, во что могут или во что их заставляют верить, Витторио.

— Зачем мы здесь, отец?

— Я пришел дать тебе совет, — говорит он, и я жду. — На самом деле это скорее факт о людях. Они способны уважать темпераментных лидеров, Витторио, но они редко уважают нерешительных лидеров.

— Это касается Эритреи?

— Это может быть связано со многими вещами.