Чтение онлайн

Сначала Илюша принимал все мои замечания, но когда серьезно за прыжки взялись, начал возражать, тем не менее работа ладилась. Он так себя смешно вел: каждый день перед выходом на лед целовал меня в щеку, что обычно в фигурном катании делают дети. Когда вырастают, то тренера уже не целуют.

Начали заниматься с музыкой, я придумала, как вести такие тренировки. А на своего теперь мальчика я налюбоваться не могла. Шутки и смех не прекращались — мы тренировались радостно. Скоро предстояло переезжать в Америку и хотелось еще в Москве пусть вчерне, но собрать обе программы, тем более для них я уже выбрала музыку. Но мне еще мечталось сделать ему показательный номер. И я успела поставить танец на музыку Шумана «Грезы любви». Илюше тогда только исполнилось восемнадцать лет.

Он забавно так пробурчал: «Вы знаете, я свой день рождения буду справлять у вас», — я думаю, бурчал от зажима. Я стояла рядом с Наташей и поинтересовалась: «У кого из нас?» Выяснилось, что у меня. Накрыли в гостиной стол, сели втроем, пообедали. Потом он спал. А когда проснулся, мы поехали на вторую тренировку. Он менялся на глазах. Музыку для произвольной программы я взяла из балета «Ромео и Джульетта» Прокофьева, мне хотелось, чтобы Илюша в свои восемнадцать почувствовал себя Ромео. Над короткой программой я долго мучилась. Я знала, что хочу, но никак не могла найти эту музыку — скрипичный концерт Венявского в исполнении Иосифа Когана. Я подняла всех друзей на ноги, заморочила всем голову, все искали мне давнюю запись концерта. Выяснилось, что только вдова Когана сохранила старую пластинку. Я к ней примчалась с цветами и благодарна до сих пор. Из всех коротких программ Ильи, что я делала, эту я любила больше всего. Очень интересная, но и очень сложная, в ней жила какая-то дьявольщина.

Конечно, потом я потащила Илюшку к Славе Зайцеву, потому что хотела, чтобы его костюмы отличались от других. Прежние костюмы у него были, мягко говоря, дурацкие. Правда, в первый год нашего знакомства я сама рисовала эскизы, и без Илюши, без примерок, ему сделали костюмы. Их приносили сразу на лед, все оттого, что очень спешили, слишком много перед ним стояло еще нерешенных задач.

Теперь полагалось, чтобы и костюмы у него выглядели на самом высоком уровне. Чтобы он вышел на лед и не только катался по-другому, прыгал по-другому, по чтобы он и выглядел по-другому. Чтобы костюм помогал ему с собой справиться. Ощущать себя комфортно в костюме — слишком важная деталь, чтобы на нее не обращать внимания. Кстати, тогда же произошел смешной эпизод. Когда он первый раз надел белый костюм, костюм Ромео, то не смог в нем тренироваться. Все сорвал только потому, что не мог себя понять в белом. Дело в том, что в белом надо уметь кататься. Но зато выступление в белом — это потрясающе красиво.

Каждый день в Москве с нами работали Леонид Моисеевич и Наташа. Каждый день, без исключения. Мы успели перед отъездом сделать то, что я наметила. Рисунок программ в основном уже читался. Короткая получалась сказочной, я могла ее смотреть по сто раз. Да и он сам с удовольствием гнался за временем, его не приходилось заставлять работать. Илюша терпеть не мог только одного — переделывать. Зато потом, когда начались прокаты, он мне сорвал подготовительный период. Он хотел готовиться так, как раньше. Но не как с Виктором Николаевичем, а как он сам для себя придумал. Мне он признался, что в последний год сам подводил себя к сезону. Я не желала участвовать в самодеятельности. Я хотела, чтобы он выработал в себе некий двигательный автомат, полагалась создать такую базу, которая при любом волнении, при любом стрессе держала бы его, не давала падать. Но в первый год нашей совместной работы он так и не дал мне это осуществить.

Проблемы эти возникли позже, а пока мы собирались в Америку и я не сомневалась, что там будут лучше условия, хотя бы потому, что там от дома до катка десять минут езды. Каток нам подобрали под Бостоном, в маленьком городке Мальборо. Обещали, что мы будем работать одни на льду, а это серьезное преимущество. Правда, с моей точки зрения, это, с одной стороны, конечно, хорошо, но с другой — всегда лучше кататься в компании, но Илюша компанию на своей тренировке не любил. Типичный одиночник, а одиночнику полагается быть эгоистом.

В Мальборо мы попали к концу июня 1996 года. Остановились сначала на пару дней в Нью-Джерси, у Могилевского. Полагалось начать кое-какие юридические дела для получения «green card» — вида на жительство. Мы смешно летели в Америку. Выбрали совсем новенькую авиакомпанию. Не помню, как она называлась, помню только, что там продавались билеты дешевле, чем в Аэрофлоте. Но только мы приехали в Нью-Йорк, как компания обанкротилась, а мы взяли билеты туда и обратно. Вот и вся экономия. Летел с нами в самолете танцор Коля Морозов, товарищ Илюши, который катался с Татьяной Навкой. Мы с Илюшей сидели чинно-благородно в своем салоне. Потом он ушел в «хвост», к Коле, они там выпили, а пить Илюша не умеет. И когда он появился, слепому было видно, что ему надо как можно скорее промыть желудок. Такой у меня вышел первый полег с новым учеником. Я, ни слова не говоря, влила в него столько воды, сколько смогла, жестокий, но необходимый сеанс шокотерапии. Потом я у Могилевского смогла перевести дух, слава богу, летели российским самолетом, в Америке нельзя выпивать до 21 года, иначе могут быть большие неприятности. Правда, после злополучного полета я никогда больше его не видела даже слегка выпившим.

В Мальборо мы отправились с Мишей Каролайлом. Сразу, как добрались, пошли утрясать расписание. Место незнакомое, но сразу же выяснили, что там на льду работают польские тренеры Бася и Владислав Пеньковские. Я их очень хорошо знала по десяткам совместных соревнований. Вместе с ними пошли к руководству катка. Нас радостно встречают и говорят: «Вообще-то у нас свободного льда нет, хотя мы имеем четыре катка. Но лед весь поделен между местным хоккеем и городским фигурным катанием. Время, что вы хотите зарезервировать, невозможно организовать». Я нервно прошу передать дирекции, что нас категорически не устраивает расписание, которое они нам предлагают. Миша мне говорит, ты, Татьяна, только не кипятись, все равно мы сделаем то, что нам нужно. А Кулик сразу стал таким активным, таким взрослым и серьезным, у него хороший английский, он начал что-то объяснять, что-то мне переводить. Я еще тогда Илюше сказала: «Я про тебя книгу напишу». Мальчишка же рос на моих глазах не по дням, а по часам. На этих переговорах я не капризничала, нам полагался определенный график: днем он отдыхает, утром тренируется с девяти, а вечером с четырех. Но такого свободного времени на катке в Мальборо для нас нет. Я говорю, если нет, мы уезжаем. И он поддакивает: «Мы уезжаем, время не терпит, я ждать не намерен». Такое, значит, у него желание тренироваться и чтобы все шло по плану.

Со временем расписание отрегулировалось, американцы быстро поняли, что перед ними двое ненормальных русских, которые собираются в Мальборо совершить что-то серьезное. Я никогда прежде не работала в Америке, кроме недолгого опыта с Климовой и Пономаренко. Меня много раз приглашали за океан тренировать, но я никогда на это не соглашалась. Позже я близко познакомилась и с директором катка, и с главным тренером по хоккею, и с директором школы фигурного катания Джулиан, которая, конечно, стала моей подругой. Но на первых порах, мы, естественно, приглядывались друг к другу. Поселилась я с Илюшей вначале в такой гостинице, где при комнатах имелись кухни. В моем номере я готовила завтраки и обеды. И оттуда, с гостиницы, пошло, что мы и дальше питались вместе.

Мы вставали около семи утра, в семь пятнадцать я накрывала завтрак, без пятнадцати восемь мы вскакивали в какую-то старую колымагу, взятую нами напрокат (потом он купил себе машину, а мне арендовали). Нашли рядом с катком старый заброшенный стадиончик, на котором он столько набегал, столько напрыгал и так его перепахал, что туда люди собирались с утра смотреть на «показательные» выступления, как русского мучают. Но он был готов к такого рода работе. Начали репетировать программу. Долго не получался четверной прыжок. Он тренировался на стадионе по плану Райцина, который нам все расписал. Контрольные замеры решили сделать в сентябре, когда вернемся в Москву.

Так все лето и сидели в Мальборо. Из гостиницы разъехались по квартирам. Но обед, ужин и завтрак — по-прежнему у меня. Режим такой: утром на стадионе получасовая — сорокаминутная гимнастика, затем первая тренировка на льду, после нее зал, потом обед. За обедом Илья съедал только суп, так уже он привык. Вместо второго ел много фруктов, много пил разных соков. Уставал, засыпал днем. Я еще не умела сама ездить на машине, но спасибо, что магазин недалеко, днем моталась туда-сюда, покупала продукты. Таскала их в дом на себе, хотя в Америке в маленьких городах ходить негде, там и пешеходных дорожек нет. Когда Илья просыпался, то ел фрукты, выпивал немного чая или кока-колу и — вторая тренировка. Впрочем, так жизнь проходит у всех спортсменов и тренеров. Жизнь, целиком и полностью посвященная делу, которое выбрал. Вечером сперва зал — полчаса, потом уже ледовая тренировка полтора часа и снова стадион после тренировки. После такого дня он шел отмокать в джакузи или плавать в бассейне. Если у него еще оставались силы, он любил поиграть в теннис. В половине девятого мы садились ужинать, смотрели какой-нибудь фильм. Так заканчивался день, а шли они один за другим довольно быстро.

Илюша набирал и набирал. И хотя он много работал, но не давал мне возможности целиком проводить мой план, противился тому, чтобы прыгать сериями. Тут стал проявляться его характер. Я и убеждала, и скандалила, и собиралась уезжать, всякое было. Но, взяв на себя такую ношу, не бегут при первых же трудностях, тем более он меня попросил, чтобы я не уезжала, что он рано или поздно сделает все как надо. Но время он упустил, и такой базы, какую я хотела и какой добилась к следующему сезону, в тот первый год не получилось. Не мог он терпеть до конца, не позволил мне сделать с ним необходимую скоростно-силовую работу на льду. На мой взгляд, он мало катался, я привыкла, чтобы на льду проводили времени намного больше. Постепенно он все же включился в длинные прокаты, то есть стал тренировать программу не по частям, а больше целиком.