Чтение онлайн

Впрочем, не берусь судить, может, Саше и Ире по нраву их теперешнее житье-бытье. Знаю одно, не по их талантам то, чем они сейчас занимаются.

В той моей книге, вышедшей еще в прошлой жизни, — сейчас куски из нее вошли в первую часть этой, — я заканчивала главу о Моисеевой и Миненкове словами, что у меня с ними сложные отношения, но они для меня всегда останутся родными детьми, которых я вырастила. Прошло двадцать лет, как мы не вместе. Они уже совсем взрослые, а вот недавно пришли на чемпионат страны, сели со мной рядом — абсолютно родные люди. И я им не чужой человек, я это знаю. Я не сомневаюсь, что они, как и все мои ученики, меня, вспоминают, всегда пьют за мое здоровье и обязательно внимательно следят за тем, кого я себе взяла в ученики. Я же их любила честно, не прикидываясь, и они мне рано или поздно этим отвечают. О чем Ира и Андрей теперь со мной говорят? Я спрашиваю, как дела у Алены, которая уже поступает в институт, как себя чувствуют Ирины родители. А у Андрюши умерли и папа, и мама. Мы не обсуждаем, как развивается фигурное катание или как надо работать тренером. У нас, когда мы вместе, другие интересы. Они меня расспрашивают о здоровье моей мамы, рассказывают, что ходили на могилу моего папы. Они — неотъемлемая частица моей жизни.

Правильно ли сложилась их судьба после того, как они ушли из спорта? Я бы хотела для них другой жизни. Они люди уникального таланта. Собственно, сейчас я могу повторить все, что сказала о Роднине и Зайцеве. Если б в их времена разрешалось уйти в западные ледовые труппы, то, конечно, их любое шоу не то чтобы взяло, они бы еще сами выбирали, куда им пойти. Возможно, только недавно закончили бы свою трудовую деятельность, став богатыми людьми, при этом занимаясь своим делом, потому что их дело — это кататься. Но сейчас Андрюша крутится в бизнесе, а Ира — в доме. У Андрюши своя фирма. А я забыть не могу: какая же они были красивая пара!

Растворился во времени период, когда они меня ревновали, все проходит, остаются лишь человеческие отношения. Я же тоже с ними не церемонилась. Молодая была и не очень разумная, сама их вырастила и сама же им сказала, что я уже ничего для них не смогу больше того, что сделала, сделать. Ах, как обидно, что нельзя вернуться к тем годам, сейчас бы я смогла как-то все перекрутить, чтобы только бы не отпускать их от себя, хотя и отдала я их в хорошие руки, к Миле Пахомовой. Им досталось, и я нелегко прощание с ними пережила. Но никогда не забывала, что именно с Моисеевой и Миненковым я встала на ноги как тренер. Это из памяти не выбросишь. Как и то, что именно с ними определилось мое направление в фигурном катании.

Они были в моих руках чистым пластилином, мне верили абсолютно, и я с ними прошла их путь от «юных фигуристов» до «заслуженных мастеров спорта». Это долгая дорога. Глядя из сегодняшнего дня, я не представляю, как мы ее осилили. Сейчас, когда прошло столько лет, я могу спокойно размышлять, в чем все-таки был их главный талант. Наверное, в том, что они обладали от природы романтическим стилем, два фантастически одухотворенных человека. Эмоциональные, тонко чувствующие музыку. У Ирины нечеловеческой красоты руки, могущие воспроизвести все, что угодно. Оба — яркие индивидуальности. Возможно, даже слишком яркие, с перехлестом. В какой-то степени их броскость им же самим и мешала. Но мне повезло, я работала с людьми, необыкновенно одаренными. Впрочем, я себе только таких и набирала.

Перелистываю те страницы из старой книги, что сюда не вошли. Большую главу я посвятила своим друзьям. Слава богу, они все живы-здоровы, работают, но живут по-разному. Некоторые из них, что были так близки много лет назад, почти исчезли из моей жизни. «Нам не дано предугадать…», а казалось, что буду с ними навсегда и до конца.

Но об одном близком человеке, уже ушедшем от нас, я не могу не сказать. Об Анне Ильиничне Синилкиной, многолетнем директоре Дворца спорта в Лужниках и бессменном президенте федерации фигурного катания СССР. Она была для меня человеком, к которому можно прийти в любое время дня и ночи. И при этом не сомневаться, что она поможет, сделает все возможное. Синилкина многое определила в моей жизни, когда у меня трагически ушел из жизни второй муж. Я и не знала об этом ничего, мне рассказали о помощи Анны Ильиничны по прошествии десяти — пятнадцати лет. Оказывается, меня решили не посылать на чемпионаты Европы, мира, то есть не выпускать из страны, так своеобразно наши спортивные начальники выражали мне свое соболезнование. А как же иначе — я стала свободной женщиной, следовательно, могла «клюнуть» на западные прелести.

Не говоря никому ни слова, Синилкина понесла в ЦК КПСС свой партийный билет и заявила там: «Эта девочка никогда не останется за границей, она будет работать во славу советского спорта. Отвечаю своим партийным билетом». Когда мне рассказали про ее ручательство, я спросила Анну, неужели такое происходило. Она ответила: «Да, было когда-то, но какое сейчас это имеет значение?» Однако для моей биографии ее поступок имел огромное значение, потому что притормози они меня на год, а скорее всего на два, судьба моих спортсменов, а значит, и моя, могла бы сложиться совершенно иначе. Есть ли цена такому поступку, тем более зная те времена? Конечно, меня давно приглашали на Запад работать. Возможно, я уже тогда выделялась и привлекала к себе внимание западных руководителей федерации, но у меня мысли такой не возникаю — уехать туда жить. Но мои мысли, как и их отсутствие, — они мои, и даже зная о них, это совсем не означает, что за меня надо ручаться. А она сделала это.

Анна мне много помогала. Когда-то своим авторитетом она способствовала утверждению в сборной Бестемьяновой и Букина. Однажды я ворвалась в ее крошечный кабинет во Дворце, заявив с порога: «Не надо делать глупостей, Линичук с Карпоносовым прекрасные фигуристы, но после Олимпийских игр (речь шла о Лейк-Плэсиде, это 1980 год, где они стали чемпионами) они занимают в команде чужое место. Мы тормозим Бестемьянову, которая уже сильнее, чем Линичук, катается лучше, и вообще Наташа и Андрей больше нравятся публике. Потеряем год, пропустим вперед Торвилл и Дина», что, в общем, и произошло. Она коротко и веско сказала: «Замолчи. Твое время еще не пришло». Это было жестоко, но я предпочитаю такую правду, чем надеяться и не получить.

Кто только не обращался к Анне по самым разным вопросам. Господи, скольким она помогала с квартирами, с машинами, с лечением. Синилкина всегда, как капитан на мостике корабля. Каждый день с восьми утра и допоздна ее можно было застать в кабинете. Казалось, что она вообще не уходит домой. Я не знаю, она когда-нибудь отдыхала? Жила Анна Ильинична скромно, один раз в году ездила на воды. Обычно осенью.

Она даже с театром мне помогла. Как? Очень просто — давала бесплатный лед. Она понимала, что я не развлекаюсь, не тешу свое творческое самолюбие, а даю работу фигуристам. Судьба же каждого из них — ведь все они выступали в разное время за сборную страны — ее волновала. Позже она выделила во Дворце спорта комнату под театральную мастерскую. Во Дворце мы хранили все свои костюмы, потому что она дала нам комнату и под костюмы. Все мои московские премьеры она проводила у себя у Лужниках. Одно это сразу же поднимало наши спектакли на высокий уровень, потому что те Лужники, тот Дворец спорта для любого действия на льду — центральное место в стране, главная арена, как МХАТ в прежней советской театральной жизни. Народ любил ходить в лужниковский Дворец, у меня всегда там продавалось много билетов.

Дворец спорта — это и была Анна. А Анна — это и есть Дворец спорта. Недавно, когда отмечали восемьдесят лет со дня рождения моего папы, не дожившего три года до этой даты, во Дворце проводился турнир его памяти. Я пришла на открытие и увидела всех сотрудников: от билетеров до заливщиков льда, которые работали с Анной. Они все подходили обняться со мной. Они для меня и после Анны остались родными людьми, хочется верить, что и я для них тоже. Я разделяла с ними любовь к этой непростой женщине, но для нас очень дорогому человеку.

Иностранцы ее воспринимали как очень сильного русского руководителя, любые вопросы она не откладывала, решала сразу. Создавалось впечатление, что она ничего не боялась. И это в то время, когда никто никаких решений старался не принимать ни в коем случае.

Трогательно она переживала за театр. Приходила на репетиции: «Что ты нервничаешь, успокойся, на тебе еще ледку немножечко». То ночью даст ребятам покататься, то днем время выкроит. Когда труппа оставалась без работы, — репертуар вначале складывался тяжело, — она распихивала моих артистов на елки, на какие-то концерты, давала людям возможность заработать. Если во Дворце спорта проходили развлекательные вечера, то одно отделение она обязательно отдавала нашему театру, который по праву мог считаться и ее театром.

Каждый год мы не только показывали, но и отмечали потом во Дворце паши премьеры. Праздники проходили бурно, с выпиванием и закусыванием, но Анна, не любительница такого времяпрепровождения, нас терпела. Тем не менее она обязательно присутствовала на всех днях рождения артистов. Для нее, наверное, они так и остались ведущими спортсменами страны, но участвующими только в показательных выступлениях. Дворец спорта, ее дом, стал и нашим домом. Когда там поселился мой театр., мы виделись с ней очень часто, в день по нескольку раз» Впечатление полной идиллии я нарушу: Анна была очень больной человек, она страдала диабетом в тяжелой форме. Я два раза присутствовала, когда она «стояла» буквально в шаге от смерти. В эти минуты она действительно нуждалась в скорой помощи, никакой укол уже не помогал, ей клали под язык сахар, и она приходила в себя. И после такого приступа, не уезжая домой, она опять садилась за стол у себя в кабинете.