Красавица
Шрифт:
Как и вчера, ко мне приковылял столик с горячей водой и полотенцами, и, пока я умывалась, блюда принялись наполнять мою тарелку, толкаясь и звеня. Вот и звон посуды, о котором я просила. Однако даже этот звон выходил мелодичным — из-за благородных материалов, не иначе. Что я здесь делаю? Грейс восседала бы на этом резном троне как королева. А я смотрюсь нелепо.
Я оглянулась на Чудище, которое село по правую руку от меня, но в некотором отдалении. Откинувшись на спинку кресла, он упирался бархатным коленом в стол, и никаких приборов перед ним не лежало.
— Вы не будете есть? — удивилась я.
В ответ мой сосед по столу поднял руки — или лапы?
— Я Чудище. Вряд ли я управлюсь с ножом и вилкой. Может быть, мне пока лучше удалиться?
— Нет-нет, — запротестовала я, в этот раз совсем не из вежливости. — Мне приятнее будет не одной. Эта гнетущая тишина и молчание нагоняют тоску.
— Да, — согласился он, и я вспомнила его слова, сказанные вчера вечером. — Но ты не позволяй им так тобой помыкать, Красавица, — продолжил он, глядя на толпящиеся у моей тарелки блюда. — Можешь есть что пожелаешь, только попроси.
— Все такое вкусное и ароматное, глаза разбегаются. Я совсем не против, чтобы кто-то взял тяготы выбора на себя. Вы говорите, мне стоит только попросить, — прожевав очередную восхитительную порцию, вспомнила я, — но я не знаю того языка, на котором вы приказывали светильникам или вот этому креслу.
— Да, чары, извлеченные из привычного им мира, не слишком торопятся овладеть здешним языком. Но я приставил к тебе двух… назовем их горничными, которые без труда поймут любые твои слова.
— Это тот ветерок, который хлопотал надо мной?
— Да. Они будут для тебя почти как настоящие, почти как живые. Они ближе всех к нашему миру.
Я задумчиво прожевала кусок.
— Вы говорите о чем-то будто бы очевидном, но я ничего в этом не понимаю.
— Прости. Да, это довольно сложно. Я сам долго осваивался со здешними порядками — и освоился, но вот объяснить постороннему пока случая не представлялось.
Я вспомнила проседь в его волосах.
— Вы ведь не очень… молоды?
— Нет. — Он помедлил. — Я здесь уже около двух сотен лет. — И, не давая мне опомниться, продолжил, не обращая внимания на мой ошеломленный взгляд. Две сотни лет! — У тебя затруднения с высказыванием пожеланий? Скажи, я охотно помогу.
— Нет-нет, — сбрасывая усилием воли оцепенение, заверила я. — Но как мне вас отыскать, если понадобится?
— Если ты захочешь меня видеть, отыщешь без труда.
Я доела и встала из-за стола:
— Что ж, милорд, тогда пожелаю вам спокойной ночи. Отправлюсь отдыхать.
Когда он сидел, а я стояла, мы оказывались почти одного роста.
— Красавица, ты выйдешь за меня замуж? — спросил он.
Я попятилась:
— Нет.
— Не бойся, — успокоил он, однако в голосе его прозвучала печаль. — Спокойной ночи, Красавица.
Я без промедления улеглась в постель и крепко заснула. Ни страхи, ни посторонние голоса меня не тревожили.
Неделя помчалась за неделей куда быстрее, чем могло показаться по первым дням. У меня сложился свой распорядок. Я вставала рано поутру и, позавтракав у себя в комнате, шла гулять по саду, прихватывая с собой Доброхота в поводу. Дома он ходил за мной по пятам, как собачка, а когда я на полдня пропадала в кузнице, пасся на соседнем лугу. Иногда он приходил к порогу кузницы и смотрел, заслоняя дверной проем своим необъятным корпусом, как мы с Жером работаем, а потом снова отправлялся бродить. Предупрежденная Чудищем о неприязни к нему других животных, я не отпускала Доброхота на вольный выпас, понимая, впрочем, что толку от узды мало: приди коню в голову дать стрекача, я его все равно не удержу. Но Чудище обходило нас стороной, и я не замечала за Доброхотом беспокойства — наоборот, он был сонно-безмятежен и, как всегда, добродушен. Жер оказался прав, в компании Доброхота я чувствовала себя куда храбрее.
К середине утра я возвращалась в замок и сидела до обеда за чтением или учебой. За три года без греческого и латыни я успела забыть из древних языков куда больше, чем думала, а мой французский, и без того весьма скудный, совсем сошел на нет. Однажды, разозлившись на неповоротливость собственного ума, я стала рыться на полках с книгами, чтобы отвлечься, и наткнулась на полное издание «Королевы фей». До этого мне довелось прочитать лишь первые две песни, поэтому я с жадностью сгребла все шесть томов в охапку.
После обеда я снова садилась читать — либо «Королеву фей», либо «Смерть Артура», Проведя все утро за изучением языков, в середине дня я переодевалась в платье для верховой езды и устраивала Доброхоту пробежку. Почти каждый раз местность перед нами раскидывалась незнакомая, хотя я намеренно выбирала ту же самую, как мне казалось, тропу, что и накануне. Даже узнавая отдельную рощу или усыпанный цветами луг, я все равно не была уверена до конца. Не знаю, то ли я в самом деле плохо ориентировалась в пространстве (не исключено), то ли тропы и луга действительно менялись день ото дня (тоже не исключено). Однажды мы заехали дальше обычного — я прокручивала в голове прочитанное утром и не следила за дорогой. Когда мы в конце концов повернули обратно, солнце клонилось к закату. Я с тревогой представила, как буду искать обратный путь в темноте (куда больший страх внушала мысль блуждать после захода солнца по этим заколдованным землям), однако некие дружественные чары уже через час размеренного легкого галопа и рыси привели нас к окраине сада. Днем, помнится, у нас на тот же путь ушло не меньше трех часов.
Однако обычно я успевала вернуть Доброхота в конюшню, вычистить и накормить до вечерних сумерек, чтобы из сада полюбоваться заходящим солнцем, — я не кривила душой, рассказывая Чудищу, как люблю закаты. Он обычно дожидался меня там, в саду, и мы отправлялись бродить по дорожкам (я приноровилась семенить рядом, не показывая, как нелегко мне попадать в его шаг), иногда беседуя, иногда молча наблюдая, как сменяют друг друга закатные краски. Когда багрянец бледнел, перетекая в розовато-лиловый или тускло-золотой, мы шли в замок, и его хозяин составлял мне компанию за ужином в большой трапезной.
В первые же дни своего вынужденного пребывания в этих «гостях» я приучила себя подниматься наверх по возвращении с вечерней прогулки и переодеваться к ужину. Эту светскую условность я с превеликим удовольствием забросила после переезда из города, однако великолепие громадной трапезной заставило меня возродить ее вновь. Подобающее поведение не повредит, даже если в пышных платьях я выгляжу не как знатная дама, а как ее служанка, надевшая тайком хозяйский наряд.
После ужина я возвращалась к себе и несколько часов читала у камина перед сном. И каждый вечер Чудище на прощание задавало мне один и тот же вопрос: «Ты выйдешь за меня, Красавица?» — а я каждый раз, вздрагивая от страха, отвечала «нет». Постепенно страх сменился жалостью, а потом и печалью, но я все равно не могла ответить согласием, как ни горько было ранить его отказом.
После наступления темноты я из замка не выходила. Мы отправлялись ужинать, когда солнце, скрываясь за горизонтом, забирало сверкающие краски с собой. Свою комнату после ужина я тоже не покидала, стараясь не прикасаться к двери и обходя ее по возможности стороной. Точно так же я не смотрела в окно на темный сад, когда около полуночи там гасли все светильники.
Я отчаянно тосковала по родным, и боль утраты никак не хотела успокаиваться, но за прошедшие недели я сжилась с ней и свыклась. Неожиданно для себя я стала находить робкую радость в своем теперешнем укладе. В городе у меня было две отрады — чтение и верховая езда. И тем и другим я могла заниматься теперь сколько душе угодно. И еще одна жажда, о которой я в своей замкнутости раньше и не подозревала, оказалась здесь утоленной — жажда общения. Уединенность хороша для размышлений и учебы, однако иногда хочется с кем-то поговорить. Довольно скоро, еще до того, как побороть свой страх перед Чудищем, я стала с нетерпением ждать наших вечерних встреч. Трудно смотреть без страха на громадного лесного зверя размером с медведя, гривастого, словно лев, и при этом ступающего неслышно, будто солнце по небу, однако хватило нескольких недель, чтобы мне столь же затруднительно оказалось испытывать к нему неприязнь или недоверие.