Чтение онлайн

Когда дед Еси ухватился за нос плоскодонки и покачнул ее, кончик носа отломился и остался у него в руке. Дед поспешно поплевал на надлом, быстро приставил к нему отломившийся конец и, прижимая его рукой, завопил еще громче. Ей-богу, все это я видел своими глазами, но когда изложил на бумаге, то подумал: скажут, писатель чересчур увлекся и решил посмеяться над доверчивым читателем. Это маленькое событие лишний раз доказывает, сколь трудно бывает нашему брату «писать правду».

— Ладно, давай три с полтиной. Больше ни гроша не уступлю. Три с полтиной — последняя цена. Ну, по рукам, что ли?

Я задал ему еще один вопрос.

— О такой мелочи не стоит и беспокоиться, — ответил старик. — Корабельный плотник из Икадзути в момент отремонтирует! Хочешь, я сам его попрошу? — Потом поспешно добавил: — Обычай есть: при такой купле-про­даже покупатель должен что-нибудь дать в придачу — ну, сто моммэ [76] свинины, или, если сделка заключена летом, два-три арбуза, или табачок. Вы, кажется, заморские папи­росы курите?

Я сказал, что принесу свинину.

Так я стал обладателем голубой плоскодонки, полно­правным владельцем лодки — пусть маленькой, пузатой и неказистой на вид. Однако я не ощутил ни радости, ни гор­дости. Стоило мне представить презрительные взгляды и едкие насмешки Те и других ребятишек, как меня охваты­вал стыд и я впадал в уныние.

— Черт с ней, с этой плоскодонкой, — уговаривал я себя на обратном пути. — Вполне приличная лодка, если на ней не плавать.

На следующий день я отнес деду Ёси деньги за лодку и сто моммэ свинины и еще раз попросил его помочь с ремон­том. Дед с готовностью пообещал, что все будет исполнено в лучшем виде.

Мотои с четырнадцати лет плавал на седьмом рейсовом пароходе компании Касай. В двадцать три года он получил диплом механика и перешел на «двадцать восьмой». В армии он не служил, ростом не вышел — было в нем чуть больше полутора метров. Коре­настый крепыш с квадратным, заросшим волосами лицом, на котором, казалось, навечно застыло хмурое выражение. Мотои обладал таким сиплым голосом, что ему стоило колоссального труда выдавить из себя лишнее слово. Воз­можно, поэтому, а скорее, из-за своего нелюдимого харак­тера он крайне редко с кем-нибудь заговаривал.

Мотои прозвали Мокусё. Мокусё — краб, которого в больших количествах вылавливают в зимний период. Он круглый, как рисовый колобок, коричневый и покрыт волосами. Поэтому его называют еще «волосатый краб». Это прозвище как нельзя лучше подходило Мотои. Еще в ту пору, когда Мотои служил матросом, у него появилась любимая девушка. Она была на два года моложе Мотои, звали ее О-Сай. Родители О-Сай занимались мелочной тор­говлей и, кроме того, держали небольшой ресторанчик «Усуда» с европейской кухней. Днем О-Сай работала в мелочной лавке, а вечерами помогала в ресторане. Сму­глая, небольшого роста, не лишенная привлекательности, О-Сай проворно обслуживала посетителей, была остра на язык и никому не давала спуску. Ресторан стоял на ожив­ленном месте, как раз напротив пристани, где швартовались рейсовые пароходы, и среди его постоянных посетителей было немало моряков. Часто собирались здесь местные рыбаки и молодежь, чтобы отметить какое-нибудь собы­тие. Кроме О-Сай гостей обслуживали две официантки — разбитные, густо напудренные девицы, от которых исходил одуряющий запах дешевого одеколона. Они бесцеремонно садились на колени посетителям, затягивались их сигаре­тами — в общем, вели себя развязно и были уверены, что именно в этом суть современного сервиса.

О-Сай появлялась в ресторане в будничном платье, без пудры и румян, проворно разносила по столикам закуски, бутылки с пивом и сакэ, покрикивала на девиц, если они оставляли посетителей без внимания. Однако по отноше­нию к себе никаких вольностей не допускала, и, если какой-нибудь прощелыга пытался отпустить сальную шутку или давал волю рукам, О-Сай умела так отбрить нахала, что тот не знал, куда деваться от стыда.

Случилось так, что эта самая О-Сай полюбила Мотои. Время от времени Мотои заходил в лавку купить сандалии из соломы, блокнот или другие мелочи, необходимые в его холостяцкой моряцкой жизни, иногда заглядывал и в ресто­ран. Но не то чтобы заговорить с О-Сай — он глаз на нее поднять не решался. И никто не знал, когда и как сговори­лись они пожениться. Однажды, выпив по стаканчику, друзья стали подтрунивать над Мотои: мол, куда тебе, «во­лосатому крабу», на механика вытянуть, ты и начальную-то школу с грехом пополам закончил, да тебе выучиться на механика все равно что на лысой голове шикарную при­ческу сделать. И все в таком духе. Мотои не отвечал на насмешки, только все ниже склонял к тарелке с рисом и карри побагровевшее от стыда лицо. Тут-то и появи­лась О-Сай и задала перцу насмешникам. Ее загорелое лицо побледнело от негодования, на глазах выступили слезы.

Именно с той поры стали поговаривать, что О-Сай и Мотои подружились. Надо сказать, что матросы с рейсовых пароходов по-иному стали смотреть на Мотои. Шутка ли сказать! Не кто-нибудь, а «волосатый краб» завладел сер­дцем неприступной О-Сай. Мотои старался не прислуши­ваться к тому, о чем судачили вокруг, продолжал упорно учиться и наконец получил диплом механика.

Каковы были в ту пору отношения между ним и О-Сай — неизвестно. Встречались ли они наедине, шептали ли друг другу любовные слова или спорили и ругались — никто толком сказать не мог.

Мотои поступил машинистом на «двадцать восьмой», и теперь все называли его не иначе как механик Мотои. Вскоре Мотои отправился в свою родную деревню — поклониться могилам предков и заодно известить родичей о своих успехах. Сначала он ехал поездом, потом еще полдня — автобусом, потом несколько ри [77] шел пешком, пока не добрался до родной деревушки, затерявшейся в горах пре­фектуры Иватэ. Конечно, он сообщил своим родственни­кам и о том, что собирается жениться. Погостив с полме­сяца в деревне, он вернулся и сразу же поспешил с подар­ками к ресторану «Усуда». Завидев Мотои, О-Сай выско­чила ему навстречу и, выставив вперед пальцы наподобие крючьев, дрожа от негодования, обрушила на Мотои целый поток брани.

— Ты подлая тварь и бесстыдник! — кричала она. — Завел себе в Токуюки какую-то Фудзи! У нее и ребенок от тебя! А я-то, дура, тебе верила!

Мотои оторопело глядел на нее, ничего не понимая.

— Нечего дурачком прикидываться! — неистовствовала О-Сай. — Я встречалась с этой женщиной, и она мне сама все рассказала. Так что ты, подлый бабник, теперь меня не проведешь!

Мотои пытался возразить. Проклиная в душе свое кос­ноязычие, он старался доказать ей, что не знает никакой женщины по имени Фудзи. Но все было напрасно.

— Слышать не желаю твое вранье! — орала О-Сай, угрожающе размахивая перед его носом кулаками. — Катись отсюда, и чтобы духу твоего здесь не было!

С этими словами О-Сай вернулась в ресторан и захлоп­нула дверь перед носом Мотои.

Можно себе представить, каково было все это слышать ни в чем не повинному Мотои. Бессильно опустив руки, он постоял перед закрытой дверью, потом положил у входа подарки и ушел не оглядываясь.

Никто не мог в точности сказать, была ли на самом деле у Мотои женщина по имени Фудзи. Моряки с рейсовых пароходов предпочитали веселиться в Уракасу, изобиловав­шем злачными местами, но некоторые не отказывались от женщин в Токуюки, конечном пункте пассажирской линии. Мотои не раз останавливался в Токуюки, и вполне можно было предположить, что у него есть там подружка.

Проще всего ему было отправиться в этот городок, призвать эту самую Фудзи в свидетели и таким путем дока­зать свою невиновность. Но Мотои так не поступил. Он повел себя как мудрец Диоген: замкнулся в себе, как в боч­ке, да еще сверху крышку захлопнул. Мотои снял комнату в одноэтажном бараке, сам себе готовил еду, стирал — в общем, полностью себя обслуживал. Во время рейсов он молчал, вступая в разговор лишь в самых необходимых слу­чаях, а возвратившись в свою каморку, оставался наедине с собой, ни с кем из соседей не общался, да и к себе в гости не приглашал. Когда выпадало свободное время, он сам с собой играл в шахматы, это было его единственным развле­чением.