Чтение онлайн

— Нет, это мы действовали из любви к фатерланду, в соответствии с присягой фюреру и Третьему рейху, оберегая его граждан от ваших козней! Все документы по следственному делу «Красной капеллы» я передал в распоряжение правительства Нижней Саксонии, которое позаботилось о их надежной охране.

Гримме круто повернулся и вышел. По дороге его не покидало чувство омерзения и стыда. «Грета и на этот раз оказалась права; почему я ее не послушал? Как можно было надеяться на взаимопонимание с этим воинствующим нацистом? И что дальше?» — задавал себе вопросы Гримме во время обратного пути.

Скончался Гримме в 1963 году на семьдесят четвертом году жизни. Подогретый люнебургским процессом Манфред Редер взялся за перо и выступил в провинциальной газете с несколькими гневными статьями, направленными против «Красной капеллы». Статьи бывшего прокурора несостоятельны с юридической точки зрения, полны фактическими неточностями. Он, в частности, утверждал, что Вольфганг Хавеман якобы передал Арвиду Харнаку важные военные секреты. Это чистой воды вымысел, как и тот составленный Редером список военных сведений, отправленных в Москву берлинскими антифашистами. Гнев лишает разума, и прокурор не заметил, что в его реестре данные 1942 года соседствуют с информацией 1943 года, то есть они никак не могли принадлежать Корсиканцу и Старшине, казненным 22 декабря 1942 года, — таких искажений у Редера предостаточно.

Сомнительными являются утверждения Редера о том, что существует якобы «государственная измена», которая в силу обстоятельств может порой иметь место, и «военная измена», связанная со шпионажем, которому нет никакого оправдания. Принцип, положенный в указанную «классификацию шпионажа», — антикоммунизм прокурора — крайне субъективен и не выдерживает никакой критики. Но Редер не особенно и заботился о поисках истины. Его цель была подыграть новым хозяевам, развернувшим «холодную войну» против своих недавних союзников по антигитлеровской коалиции. Нелепы и его попытки списать смерть миллионов немецких солдат на войне на счет «Красной капеллы» и выставить себя защитником вермахта. Гитлеровский холуй, он не хотел признать, что ответственность за жертвы как Германии, так и народов других стран в мировой войне лежит прежде всего на Гитлере, нацистских главарях и германских милитаристах. Это отметил Международный нюрнбергский трибунал, давший политике фашистской Германии соответствующую оценку. Наконец, следует обратить внимание и на такую особенность литературного творчества отставного прокурора, как заявление о том, что «Красная капелла» «продолжает действовать по настоящее время». Это был, можно сказать, его личный вклад в раздувание мифа о «советском шпионаже».

Однажды начальник нюрнбергской тюрьмы вызвал Редера в комнату свиданий, сказав, что его хочет видеть некий господин. Редер с удивлением стал рассматривать незнакомого посетителя.

— Кто вы? Я вас вижу впервые. Какова цель вашего визита?

— Господин Редер, напрасно беспокоитесь. Я ваш друг и пришел по поручению издательства, опубликовавшего ваши статьи. Вот ваш гонорар.

Редер недоверчиво протянул руку и пересчитал деньги.

— Странно. Для газетных статей, кажется, многовато. Ну что ж, много денег не бывает...

— Я выступаю в качестве доверенного лица как некоторых газет, так и журнала «Шпигель», который воспользовался вашими выступлениями на люнебургском процессе, чтобы сделать свои собственные репортажи.

Редер еще раз пересчитал деньги и нахмурился.

— В таком случае сумма гонорара, по-моему, занижена. «Шпигель» мог бы заплатить и побольше.

Служитель прессы и коммерции привел подробные расчеты, и по его выкладкам все сходилось наилучшим образом.

— Увы, господин Редер, времена сейчас не самые удачливые для издательств. Будь у нас доходы посолиднее, вы получили бы во много раз больше!

— Думаю, вы заплатили не из своего кармана, — ворчливо заметил Редер, пряча гонорар.

Погибшие герои-антифашисты из организации Шульце-Бойзена — Харнака попытались тем не менее рассказать правду о себе и своем времени. Оставшиеся в живых родные и близкие казненных, пережившие ужасы нацистского террора антифашисты собрали письма, записки, различные документальные материалы о своих товарищах-подпольщиках, выступили с воспоминаниями и рассказами о тех, кому они верили, кого бесконечно любили и с кем шли до конца.

Тяжело переживала потерю сына Харро его мать Мари Луиза, урожденная Бойзен. Она питала к своему первенцу нежную любовь, гордилась им. «Почему судьба так нелепо и жестоко распорядилась, что первым ушел из жизни он, мой горячо любимый Харро, полный сил, надежд и желания сделать что-то значительное и полезное? Почему не я первой покинула этот свет?» — задавала себе скорбный вопрос мать, перечитывая последнее письмо Харро, написанное им перед казнью.

Как всякая мать, она готова была пожертвовать собственной жизнью, чтобы спасти сына. Со слезами на глазах читала и перечитывала его последнее письмо. В нем были такие строки:

«...Я мысленно возвращаюсь к той содержательной и прекрасной жизни, за многое в которой я благодарен вам, что так и не было вознаграждено.

...До последнего мига буду помнить я последний взгляд отца. Думаю о слезах моей дорогой маленькой мамы, которые ей придется пролить на Рождество.

...А теперь протягиваю всем вам руку и окроплю это письмо одной-единственной слезой; пусть она скрепит его как печать и послужит залогом моей любви к вам».

Глаза матери туманились, а губы беззвучно шептали: «Харро, но почему же все так случилось? Есть ли справедливость на Небесах?»

Отец Харро Шульце-Бойзена, капитан второго ранга, происходил из элитных кругов Пруссии. Почти все его предки за последние двести лет были судьями, профессорами университетов, священниками, военнослужащими, занимали важные посты при прусском королевском дворе. В семье хранились портреты одного из старейших предков — шталмейстера Фридриха-Вильгельма Первого и учителя верховой езды Фридриха Второго шевалье Саймсона (в свое время он, гугенот, перебрался из Франции в Пруссию, спасаясь от религиозного преследования). Дед Харро возглавлял престижную Королевскую французскую гимназию в Берлине.

Мать Харро Мари Луиза была дочерью рано умершего адвоката Бойзена. Последний состоял в родстве с Фердинандом Теннисом, основателем немецкой социологии, социал-демократом по убеждениям, одним из первых в Германии высоко оценившим труды Карла Маркса и выступившим с критикой философии Ницше.

По отцовской линии семья была в родстве с гросс-адмиралом Альфредом фон Тирпицем.

Однажды, перечитывая в очередной раз письма сына, мать обратилась к супругу:

— Не показать ли нам записки Харро опытному человеку?

— Ты хочешь сказать — графологу... Но зачем? Что он нам может поведать больше того, что мы сами знаем о нашем сыне?

— Все же существует некая загадка: почему Харро пошел своим путем, почему не остался с нами? Что дало ему силы держаться до конца?

— Может быть, ты права, — не сразу ответил Эрих Шульце. — В ближайшие дни так и поступим.

В нацистской Германии прорицатели, звездочеты и гадалки жестоко преследовались: был один ясновидец — фюрер, и никто не смел с ним соперничать. Родители Харро совершили свой визит тайком. Просмотрев письма и записки Харро, прорицатель задумчиво произнес: