Красная палата
Шрифт:
Все недоброжелатели Аввакума падают на колени, опускается на колени и сам Аввакум. Марковна тоже опускается на колени.
Аввакум
Опускаюсь — возношу себя, Высоко младеня возношу я. До еще не стухшего серпа, Что, о сгибшем солнышке скорбя, Над березовым слезится шумом, Льет печаль последнюю свою На еще не стихшие глаголы… На коленях пред тобой стою, Светлую пролей струю, Господи, поставь стопу свою На проглоченные тьмою горы. В долы снидь, дабы развеять темь, Дабы к свету луговины вышли, Дабы пястью ивовой плетень Не держал ни яблони, ни вишни, Соловья за горло не держал. Марковна
Солнышко-то вроде прозрело. Иван Родионович
Всех зову, всех поведу в крижал, Все свое выкатываю зелье. Бочку непочатого вина Ставлю на олтарь земли и неба. Аввакум
Прикуси язык свой, сатана, Устрашись карающего гнева, Указующего устрашись перста, Перст на велий грех наш указует… Лживые обуглятся уста, Водяные испарятся струи, Реки испарятся, а моря, В соль они, моря-то, обратятся, Упадет она, и не моя — Божья длань падет на святотатца. Марковна
Солнышко-то спрятало свой лик, Грозовою тучей замутило. Аввакум
Грех велик, сором земли велик, Отвернулось от греха светило. От сорома дикого оно Отвратило, опустило вежды, Не с того ль прогрохал озорно Ливня очистительного вестник? Молоньи зеленые пустил, Значит, нет, не испарятся реки. Алчущий души моей пустырь Человека узрит в человеке. Так ли, Родионыч, говорю? Иван Родионович
Так сказать, сам бог тебя сподобил… Аввакум
Свет весь превратится в головню, Ежли дьявольской предаться злобе. Иссушит, испепелит она, Окаянная гадючья злоба. Иван Родионович
Ставлю бочку красного вина Ради баско сказанного слова! Веселитесь, люди! Аввакум
А с чего Веселиться-то? Болози нету. Марковна
Небушко-то сызнова черно, Ясному и не пробиться свету. Новая надвинулась напасть. Молния. Гром.
Господи! За что такая кара? (Утешая младенца.) Успокойся, родненький, не плачь…Аввакум
Плачь, Настасьюшка, слышнее плачь, Небо-то тебя не услыхало, Не узрело нашу лебеду. Марковна
Моего не разглядело лиха… От удара молнии загорелась изба Аввакума. Из избы выбежала Прасковья. Она недоуменно смотрит на вылетающее из трубы пламя.
Аввакум
(Опустив голову.) Сам накликал страшную беду, Пагубу великую накликал. В ПРИТВОРЕ КАЗАНСКОГО СОБОРА
Сбежавший в Москву Аввакум произведен в протопопы. Под духовным покровительством своего наставника Ивана Неронова приютился в Казанском соборе. Аввакум рад такому приюту, он подолгу беседует со своим духовным отцом, внимает каждому неторопливо сказанному слову.
Отец Иван
Мор на Москве. Великий мор идет. Повсюду Вопит честной народ. Сама земля вопит. Пасть норовит в лихой соблазн, в прокуду, Кипит невыплаканной горечью обид. Вечор был на Пожаре я. А на Пожаре Народ не жалует и самого царя. Свет Алексей Михайлович, в него бросали Такие камушки, что и сказать нельзя. Воспламенится, устыдится небо, Святые лики отвернутся от меня. А люди ведают: я никогда не гребал Словцом, что вышипит гремучая змея, Что обжигает подзаборною крапивой, — Я сызмальства себя крапивою обжег… Зоря-то, Аввакум, как дико окропила, Охолодила мой заветный посошок, Меня охолодила. Зябок стал я, робок. Она, зловещая, легла на дровяник. И не зоря — как ненасытная утроба, Как будто волчья пасть всю. землю кровенит. Не зря вещало знаменье. Не зря затмилось, Средь бела дня все кануло, все в нощь ушло. Содетель милосерд, он гнев сменил на милость, Добром хотел известь непопранное зло. В нощь канувшему дню он даровал зеницы, Прозренье даровал. «Да будет свет!» — сказал. Дозде мне видится, как крылышки синичьи Вернули синее обличье небесам. Но обессилело добро. И обессилел Свет, изнемог в единоборстве с сатаной. Мор на Москве. Великий мор идет, мой сыне, И не понять, какой — холерный аль чумной? Кого бы попытать, спросить кого — не спросишь, Одни лишь тати шастают в глухой ночи… (Долгое молчание.) А тут еще беда — преставился Иосиф, Святейший патриарх вдруг в бозе опочил. Одначе не бывать святому месту пусту, Собор святых отцов решит, соблаговолит. В дверях притвора неожиданно появился Никон. Внешне он развязно-прост, но внутренне чутко-насторожен.
Никон
Здорово, земляки! Отец Иван
Садись. Не богохульствуй. Держи себя в узде смиренья и молитв. Никон
Держу, отец Иван, ношу во рту железо, Аз, яко конь, свои кусаю удила. Отец Иван
По лесу скачешь и не хочешь видеть леса, Сдавна привык не удивляться — удивлять. Так удиви скорей, благочестивый Никон, Скажи, какие сны твой будоражат сон?.. Сам государь изволит зрить тебя владыкой. Да будешь на престол великий возведен. Услышат люди и не в колокольном звоне, Услышат божий глас во вздохе воробья… Благочестивый муж святой отец Афоний, Он разглядел, он первый угадал тебя. Я дело говорю аль, может быть, не дело? Никон
Пустое говоришь. Отец Иван
Напраслину плету, Снаружу сам себя пред непорочной девой, Скверню Иосифа могильную плиту. Я имя царское упоминаю всуе, Не так ли, Аввакум? Аввакум
Не так, отец Иван. Кому не ведомо: напрасно не бушует, Без ветра не вскипает море-океан. Отец Иван
По всем святым обителям гуляет ветер, Его глаголящие не унять уста. Свет Алексей Михайлович давно приветил Тебя монаршим мановением перста. Тебя светлейшее давно узрело око, Так что ж ты, Никон, прячешь самого себя?! Никон
Аз пасть боюсь. Бо вознесенному высоко Не может пухом быть сырая мать земля. Отец Иван
Отколе пасть? С полатей сверзится аль с печи? Никон
(После некоторого замешательства.) Давным-давно не леживал я на печи… Отец Иван
Поди ложись… Никон
Усну — проснутся тотчас беси. Возьмут да выкрадут потайные ключи. Отец Иван
И в партиарши не войти тогда хоромы. Никон
Не обольщен хоромами — тянусь к избе, К соломе я тянусь, вздыхаю по-коровьи, Утробой всей тоскую о ржаном тепле. В нижегородские опять хочу пределы, Хочу на Сундовик, к Макарию хочу… Ах други малолетства, где вы нынче, где вы? Вы освежающую слышите ль грозу? Она уже гремит своею колесницей, Своей невиданною упряжью слепит, Дорожной непроглядью весело клубится Из-под серебряно подкованных копыт. И волны белыми вздымает парусами, И ходят волны по клокочущей реке, Рассыплется, и не горохом — бубенцами, Дождь в придорожном раззвенится ивняке. Сквозь солнышко в березняке моем прольется, В черемухе — черемухой взыграет дождь, Он обернется в ягоды ее. Бересте Он возвратит певучую живую дрожь. Тогда и радуга, она вратами рая Явит себя, в озерном отразит стекле. И — ни вороньего, ни галочьего грая, Одни лишь ластовицы ластятся к земле. Да благовонят, говорят между собою, Цветы на ангельском глаголят языке. Отец Иван
Велеречив ты, Никон. Никон
Давнею любовью Зело пристрастен к книжной письменной строке. Зане без книги, без писмен невзвидеть света, Во тьме кромешной наша пребывает Русь. Отец Иван
Взутрело вроде. Никон
Свежим потянуло ветром, Но ветер древлюю не растревожит грусть. Он почивающую Русь не растревожит, Потребен гром, великая нужна гроза. Святым Иосифом опущенные вожжи, Они без крепких рук не стоят ни гроша. Пойду я на подворье. Отец Иван
Будь благоразумен, Смотри бедою моровой не надышись. Никон уходит.
Аввакум
Нашел кого учить! Он весь — как в конской сбруе, Как жеребец стоялый. Отец Иван
Больно голосист, Басен стал больно наш благочестивый Никон Подмаслиться хотел и распустил язык. Хлебнем мы, Аввакум, такого хватим лиха. Аввакум
Привык, отец Иван, Я ко всему привык. ВОСПРЯНУВШИЕ ГОЛУБИ
Паперть Казанского собора. Аввакум, стоя на паперти, трогаем посохом тела умерших прихожан. Среди умерших много живых нищих, они или крепко спят, или не могут поднять головы, не могут шевельнуться.
Аввакум
Как мухи люди мрут. Они как мухи, Не шевелясь, лежат они. А я Суетствую, глаголю все про муки Греховного земного бытия. Досадствую на что-то. А на что бы, Досадствовать на что мне? Несть конца Ни царствию надутой спесью злобы, Ни умствованию мудрого глупца. И несть конца томлению души. (Заметив поднятую голову нищей прихожанки.) Душа еще не отошла от тела, На подаянья жалкие гроши, Как на свои на слезы, поглядела. В останный раз сама себя в купель Своей земной печали опустила И к небу подняла двух голубей, От искушения уберегла… А солнце-то как все окровенело, Как нехотя из красного угла Выходит на хмуреющее небо. Нищая прихожанка
Поставлю свечечку. Аввакум
Не отошла, Видать, отудобела голубица. Да убоится всякая душа, Греховного соблазна убоится! Да выпьет чашу горечи до дна, До самой капельки последней выпьет! (Обращаясь к нищей.) Воспряла, бедная? Нищая
Одна, как есть одна. И ты один. Аввакум
Един. Как шпынь на дыбе. Сама-то здешняя? Нищая
Издалека. Аввакум
Откудова господь тебя сподобил? Нищая
Большая есть, есть малая река, Я речку малую брала в ладони, Я, сладкую, ее пила, Ее водицей душу освежала, А рядом будто в воздухе плыла, Березовая трепетала заросль. А чуть подале яблони. Они Зимой пуржились на пороге лета. И весь-то сад так дивно гомонил, Так лепо пел, благоухал так лепо. И ничего не нужно. И не нужно Мутить вошедшей в берега реки. Аввакум
Прасковьюшка, Неужто ты? Прасковья
Неужто Ты, Аввакум? Аввакум
Мои вопят грехи. Прасковья
Виденье дивное меня позвало, К Москве меня взяло да привело, Сплела себе неведомый, незнамый, Колючий — из шипарника — венок И, осененная венком колючим, Пробилась сквозь лесную непролазь. А лучше было бы, а может, легше, Когда б такая не случилась блазнь… Настраховалась я. Такие гласы Со всех сторон кидались на меня, Что замирали, становились глаже, Взъерошенные никли зеленя. Трава к земле встревоженной припала, А что-то колотиться начало… Тогда и уязвила я шипаром Долоныо не прикрытое чело. И не от боли плакала — от страха К всевышнему взывала. И тогда Из непроглядного лесного мрака Пресветлые восстали города. А посреди-то красная палата, Высоко поднялась она. Она Вся в серебро, вся в расписное злато, Как царская невеста, убрана. Ввели меня в палату. А в палате, А на столах-то постлано бело. Блюда стоят. А блюд-то этих хватит, На все на наше разноси село. А чьи блюда? А чья она, палата? Глаголят — Аввакумова она. Я на пол глянула. И ни одна-то Соринка на полу-то не видна. Приглядно все. И все-то так порато, Умильную я пролила слезу… Аввакум
(Раздумчиво глядя на Прасковью.) Она и впрямь красна, моя палата, Куда я дену эдаку красу? (Глядя на тела усопших прихожан.) Так купно опадающие листья, Куда снесу их тлеющую плоть? Прасковья
Всевышний не оставит без жилища, Нас всех… Аввакум
Призрит и приютит господь, Своею милостью не позабудет, Воздаст за наши тяжкие труды, Мы все-то человеки, все-то люди, Юдоли горькой горькие плоды… (Надолго умолкает.) Скажи, Прасковьюшка, а как она, Покинутая мною Палестина? Как ваша Кудьма? Прасковья
Извелась до дна, До капельки останной изгрустилась. Истосковалась. Не понять с чего Песком горючим вся-то обложилась. Аввакум
Пошли, о господи, и на ее чело Свою, никем не попранную милость. Прасковьюшка, я так ли говорю? Прасковья
Глаголет красная твоя палата… Аввакум
Земному кланяется ковылю Перед восставшим над землей Пилатом. ДЬЯВОЛЬСКАЯ КОЛЕСНИЦА
Став патриархом, Никон взял в свои руки не только отпущенные святым Иосифом вожжи, он самовластно управлял всей государственной колесницей, решительно и жестоко расправлялся с неугодными ему людьми, с тайными или явными противниками широко вводимой им церковной реформы.
Отец Иван
Гибнет Русь! И никуда не денешься, Никуда не скроешься от гибели. Душу холодеющего деревца Дьяволы алкающие выпили. До последней зеленинки выжрали Луговины стынувшего пастбища, Никакими силами всевышними От нечистой силы не избавишься. Сам Агафаил в обличье пастыря Самочинно ходит луговинами, Широко разинутую пасть свою Набивает жертвами невинными. Бедные похрустывают косточки На зубах ликующего дьявола. Море выплаканной небом горечи На виду оно, оно воочью явлено. Вдоль и поперек лодьями утлыми Из конца в конец оно исхожено. Аввакум, Звони давай к заутрене Ради небушка погожего. Может, поубудет горюшко, Может, прояснится небушко. Аввакум
(Обращаясь к Прасковье.) Никуда не уходи, Прасковьюшка. Прасковья
Подивлюсь пойду. Отец Иван
Дивиться не на что. Гибнет Русь. Не от поветрия, От неслыханного поругания. В дьявола она поверила, Зелья напилась поганого. Плачь слышнее, Аввакумушко, Крепче бей в зазывный колокол! Разручьись по переулочкам, Растекись по тихим горенкам. К царской припади хоромине, Вразуми высокую хоромину, На самой Москве ли, на Коломне ли К вздоху пригорнись холопьему. Дабы знала Русь вся, дабы ведала, Как ее рыдают каменья… Гибнет бедная не от поветрия — От неслыханного поругания. Прасковья
Подивлюсь пойду. Отец Иван
Не потеряйся, белица, Поживее возвращайся к пристани, А не то твой протопоп рассердится, По ночам нутро свое все выстонет. Прасковья
К Марковне пойду. Отец Иван
Иди-ко к Марковне, Бедную обрадуй протопопицу. Прасковья уходит.
Вороны кружат у самых маковиц, Черные, кружат они непопусту. Не с того ль запала думушка, Будит сердце вещим всполохом… Плачь слышнее, Аввакумушко, Крепче бей в зазывной колокол! Да услышат, да увидят люди добрые, Что творится, что на белом свете деется. Нет его! Все вылакали, все-то допили, Без души осталось деревце. Воронье одно накликано Раскопытившимся дьяволом, Каждый ворон смотрит Никоном, Патриархом новоявленным. И, во все-то горло каркая, Дико расчадились вороны, Облились смолою жаркою Эти тлеющие головни. Ополчились на святые храмины Древлего святого благочестия, Воздивила даже каменье Новоявленная бестия! Злые силы Агафаиловы Под себя все подкопытили. (Обращаясь к вступающим на паперть прихожанам.) Загляните, люди милые, В очи плачущей обители. Зналась бедная с Батыевой И с иной лихой опричиной.Прихожане
— Чай, язык-то доведет до Киева. — Доведет… до первой пыточной. — Ты слыхала ли про дьякона? — Про какого? — Да про Федора. — Отглаголил, откалякал он Про страдальца преподобного, Про блаженного Григория. Отец Иван
Люди добрые, Мне колесница подана, Сам Агафаил ее огоревал, Никон сам без роздыха сколачивал, Колеса железом окузнечивал, Наподобие хвоста собачьего, Спину гнул он От утра до вечера. Весь-то день от зорюшки до зорюшки. Все-то дни без отдыха, без роздыха Капли пота — как льняные зернышки — С патриаршего катились посоха. Натрудился патриарх, намучился, Бедного и пожалеть-то некому! Пожалею — соберу имущество Да отправлюсь в услуженье к нехристю. Оборотясь к собору, хотел было пройти в его притвор, но сразу же был задержан служивыми людьми.
Волей не берете, так берите нехотью, Волоките на чепи скаженника! Все равно — не поклонюсь я нехристю, Не надену на себя ошейника. Кукишем не осеню себя. Нечистого Ересью поганой не обрадую. Осеняюсь нерушимой истинной, Троеперстьем сложенною правдою. (Крестится.) Освещаюсь и в кромешной невиди — Божий зрак полуночью не выхлестать…Прихожане
— И перекреститься не дали… — Дождались пришествия антихриста. — За грехи за наши. — Небожители, Что творят они, что делают! Отец Иван
Душу вылакали, выпили, С непорочной переспали девою, Божью матерь обесчестили И на поруганье отдали В лапы бесомордой бестии Вместе с тихими угодьями, С луговинами заречными Да с заречными полянами… (Обращаясь к служивым.) Что ширяете зловещими Бурколами оловянными? Окаянными гляделками Чт© вы крутите, что вертите, Как гуляющими девками В язвах черного поветрия? Что стоите, бритоликие, Аль в Христа опять поверили? Сам смирю себя веригами, Утону в железном вервии. (Сам садится в телегу, опутывая себя железными цепями.) Гибнет Русь не от поветрия — От неслыханного поругания. ПРИШЕСТВИЕ АНТИХРИСТА
После заточения отца Ивана Аввакум, не принимая официально вводимых церковных новшеств, стал совершать тайные службы. Он совершал их на сушилах (на сеновале), во дворе своего мятежного наставника.
Старица Анисья
Грядет, Прасковьюшка, давно грядет, Знаменье-то, оно не зря оповещало, На много зим вперед, на много-много лет, Как будто в вещее провидело зерцало. Старец Петр
Грядет… И не грядет — уже нагрянул он, Он во плоти своей, в своем обличье явлен, Пожрал в грехах своих утопший Вавилон И Рим пожрал с корнями непорочных яблонь. На поруганье велие отдал Царьград, Не солнце — месяц светит над святой Софией, Колокола как безъязыкие, не говорят, Они уязвлены насмешкою совиной, Совиным хохотом они уязвлены, Слепым безумствием сошедшей наземь нощи… И на святой Руси, объевшись белены, Сам царь безумствует, сам сатана хохочет. Старица Анисья
Ты про царя-то больно не шуми. Старец Петр
Шуми И про царя глаголь, егда пришла погибель. Нет, лучше умереть и не зверьми-людьми Принять распятие на непокорной дыбе. В купели огненной себя испепелить И пепелесо вознести себя на небо, Цветущим духом здравствующих лип Познав всю лепь земли и всю ее нелепость. Нелепо немотой томить свои уста, Немотствует лишь червь да раб презренной плоти! Есть даже в персти падшего к ногам листа Тот дивий вопль, тот плач, что темный лес холодит. Вопи, Анисьюшка, Прасковьюшка, вопи, Да захолонет кровь лихого супостата! Во имя высшей правды и святой любви Спасай Христово обездоленное стадо. Себя, Анисьюшка, Прасковьюшка, себя спасай. Прасковья
Я упасла себя — в купаву обернулась. Старица Анисья
Счастливица, нага-то вся она, боса… Старец Петр
И не горюет. Не стоит она понуро. Не клонит долу светлую свою главу, Чела не тяготит ночной ненастной думой. Блажен, кто обернулся заживо в траву, Кто стал березою, кто разветвился дубом. Кто на лугу аль в полюшке широком встал, Корнями крепко врос в суглинок али в супесь, Раскрыл невинные зеленые уста, С зорею утренней христосуясь, голубясь. Любуясь дивною небесною красой, А в красный день жнитва аль обмолота, Как ладаном, животворящею росой Врачуя горечь солонеющего пота, Даруя сень благословенному труду, Рукам натруженным давая сладкий роздых, Ловя в зазывно вечереющем пруду Святым крещением трепещущие звезды… Старица Анисья
Сама не видела, а люди говорят: Звезда хвостатая по небу проходила, Не зря ведь говорят, Прасковьюшка, не зря Средь бела дня такое расхвостилось диво. Старец Петр
И не по небу расхвостилась — по земле, Блажен, кто в дуб али в березу обернулся! Се сам антихрист на запечном помеле, Его хохочущее вылезло безумство. И никуда не скроешься, и никуда От вельзевуловой не спрячешься печати, На что пронырливая прыткая вода, И та в смиреннейшей безмолвствует печали. Аввакум
Не то глаголешь! Не смирюсь! И не смирится Вода, она из тихих выйдет берегов. Ты сам глаголил: даже в падшей персти листьев Кипит не падшая, бунтующая кровь. Кричит она, живая кровушка кричит: Да как это? Да что это, какой-то инок, Какой-то черемис прибрал к рукам ключи, Дабы пречистую поганить бы невинность! Покаюсь, повинюсь: я тоже приложил, Аз, грешник, сам к блевотине приляпал руку, А нынче под замшелой кровлею сушил — Воочью вижу — сатанинскую поруху. Не я один, всяк видит, всяк воочью зрит, Какое чудище на белый свет явилось, В каком она дерьме, в какой она грязи Утопла, дивная пречистая невинность. Благочестивая утопла Русь. Прольюсь Потоком очистительным, паду на землю, Живой водой невинную омою Русь, Ее, омытую, всей кровью восприемлю. И яко таинство, молитву сотворю На утешение людской вопящей скорби, Войду в палату превысокую свою К своей возвышенно пирующей Прасковье. Котыгу старую повешу я на гвоздь, На чистый пол поставлю ноженьку босую. Старица Анисья
А Марковну-то, Марковну куда? Аввакум
Под хвост, Антихристу под хвост возьму ее да суну. Старец Петр
Копыта вельзевуловы стучат. Аввакум
Должно, Услышан благовест вздыхающего сена. (Выходит на улицу.) Томленье скощенной травы, оно дошло, Коснулось зелено прозябшего посева. Взошедшей озими коснулось. И тогда Железом кованные стукнули копыта, В глубоком озере притихшая вода Какой-то стала неприветливой, сердитой. Стемнела ликом. И час от часу больней, До дна до самого заметней студенеет, Й стаи диких белокрылых лебедей Умчались в пасмурно затученную невидь. Глубокая обезголосела вода И обескрылела, зело отяжелела, Зато, натягивая туже повода, Всполошно бьющая копытами беда, Она, бриластая, несется ошалело. Не убоюсь. Не устрашусь. Сам восприму Самим спасителем завещанные муки… Поделиться с друзьями: