Чтение онлайн

Максин знала, что мне больше нравится Мария, и говорила, что детей надо любить одинаково, но я считал, что ничего страшного в этом нет: Милли и так без внимания не останется. Мария была застенчивой, умной и чрезвычайно смелой. Мы вместе слушали музыку, за городом я давал ей порулить машиной, и она уговорила меня научить ее кое-каким русским словечкам.

Потом, сказал я. Потом потанцуем.

– Обещаешь?

– Обещаю, – заверил я, и на меня навалилось еще больше народу, а потом мне захотелось курить.

Мария последовала за мной, когда я вышел на балкон, опоясывающий хоромы Толи в районе скотобоен, и закурил.

– Арти…

– Что, солнышко?

– Ничего, – сказала Мария. – Просто радуюсь за вас с мамой.

– Я тоже.

Она молча стояла рядом. Я ощутил некую связь с нею. Я любил детей. Жалел, что нет своих. Я знаю людей, которые считают, будто от детей сплошные неприятности. После того случая с Билли Фароне, моим племянником, я и сам начал избегать подростков: был в ужасе от того, на что они способны и как это больно бьет по тебе. Билли убил человека. Парень, который работал со мной, произнес тогда с горечью: «От этих деток сплошное дерьмо».

Я тронул Марию за руку – теплую, влажную, живую. Она крепко стиснула мою ладонь, и мы принялись вместе смотреть на Гудзон.

Дома озарены угасающим солнцем, небо серебрит прощальный свет. Нью-Йорк – город на воде. Островной город. Сорок процентов – вода. Плавучая планета. Архипелаг из островов, проток, болот и озер. Восемь миллионов жителей, и туристы, и прочие приезжие – все снуют по мостам, тоннелям, плавают на катерах. Немалая часть города покоится на бывшей свалке, отобравшей клочок у моря. Дамбы под небоскребами пока что удерживают воду. Но когда-нибудь этот город затопит.

Я любил его, любил за мудрую племенную политику, за то, как он управлялся со всеми своими разномастными табу и обрядами, достойными Антильских островов. Можно жить на Стейтен-Айленде и представления не иметь о происходящем в Ист-Виллидж. А люди, обитающие близ моста Уайтстоун, у водных просторов, едва ли были в курсе дел китайских иммигрантов из Сансет-парк в Бруклине, что в десяти милях. А жители Сити-Айленда в Бронксе лакомятся дарами моря, созерцая остров Харта, где на поле Поттера за счет города хоронят бедняков и где наверняка найдет покой тот мертвец из Ред-Хука Я как-то был там на похоронах человека, за которого отвечал. Унылое местечко: похоронами занимаются арестанты из городских тюрем, над рекой завывает ветер. Картина в духе Достоевского.

А в предместьях люди живут точь-в-точь как ньюйоркцы, потому что сам Нью-Йорк слеплен из пяти городков; они обитают в тени Манхэттена, куда ни разу не ступала их нога. И все величают его «Городом», будто некое обособленное место.

– Арти, все нормально? – спросила Мария.

– Просто отлично, – ответил я, и она обняла меня, и нахлынула та теплая волна, какая исходит от любящего ребенка, а потом Мария упорхнула к стайке девчонок, дочерей гостей.

Я обернулся и в толпе посреди комнаты увидел Максин. Она помахала мне, я помахал в ответ, и тут запищал мой телефон.

Пришло сообщение от Сида. Я перегнулся через балконные перила и посмотрел на юг, на бухту перед статуей Свободы. Там, у излучины в подножии статуи, находились Ред-Хук и Сид. Я не стал ему перезванивать.

Я знаю, что он лгал мне, знаю, что напуган. Он сказал, что чувствует опасность. Не знаю, насколько реальна угроза, но уехал я от него утром, и сейчас совсем не хотелось думать ни о трупе в протоке, ни о скрежете пилы, ни о зловонии, ни о Сиде. Я переговорил с детективами, ведущими это дело, – и довольно. Я как раз убирал телефон, когда подошла Максин и обняла меня за талию.

Оркестр играл «Тот, кто меня бережет». На глаза навернулись слезы.

– Громко поешь, – заметила Максин.

– Но вышла ты за меня не поэтому. В смысле, не за голос полюбила.

– Я очень люблю тебя, но, извини, не как певца, – засмеялась она. – Но ты все равно отлично выглядишь: костюм сидит превосходно. – Она поцеловала меня. – Что-то случилось, родной?

– Нет, ничего. На мой-то слух я всегда пою, как Мел Торме, – ответил я и тоже поцеловал ее. От нее пахло миндалем.

– Это шампунь, – она потянула меня обратно в зал. Макс обвела рукой толпу: – Твой друг Толя говорил, что собирается устроить такое?

– Тебе нравится?

– Конечно, – рассмеялась она. – Конечно, нравится. Это грандиозно – но с чего он вдруг? В смысле, тут не меньше двухсот человек, половина нью-йоркского шампанского и бог весть что еще. Взять хотя бы цветы.

– Вот такой он, – сказал я.

В огромном лофте мурлыкал центральный кондиционер, а потолочные вентиляторы колыхали кисейные занавески на окнах. В терракотовых кадках росли лимоны, повсюду – огромные охапки лилий и роз, белых, красных, желтых, лиловых, источавших густой аромат, мешавшийся с ароматом фруктов на длинной барной стойке.

Четыре бармена крушили в блендерах фрукты: свежий лайм и ананас для «кайпирины», персики для «беллини». Ананасы пахли так же, как несколько лет назад, когда я выбрался на Гавайи: там на северном берегу были ананасовые плантации, и воздух буквально пропитался их запахом, сладким, дурманящим, пьянящим без вина.

Официанты в черных брюках, белых рубашках и фартуках сновали по залу с подносами, где красовались креветки, устрицы, лобстеры, икра в плошках дымчатого стекла. Два стола перед стойкой ломились от еды. Вдоль стен и на просторном балконе располагались маленькие столики, убранные скатертями и цветами. Люди уже сидели за ними, ели, пили, болтали.

И среди всего этого расхаживал, будто конферансье в цирке, Толя Свердлов. Это он устроил для нас праздник, и сейчас его голова мелькала в толпе. Он целовал женщин, обнимался с мужчинами, произносил тосты, смеялся. Музыка заиграла громче. Новые пробки ударили в потолок. Я бы не слишком удивился явлению воздушной гимнастки на трапеции или танцующего медведя.

А потом внезапно на меня накатило странное тяжелое чувство, словно туча, неумолимо надвигающаяся на солнце. Вдруг показалось, что все не так, все не к месту, и я понял, что утро в Ред-Хуке и страх Сида оставили тень в моей душе.

Мимо прошла официантка с подносом, я взял бокал шампанского и залпом осушил.

– Когда ты так встряхиваешься, то похож на собаку, – сказала Максин и снова меня поцеловала.

– Правда?

– Ну да. А что, ты не знал? Еще раз спрашиваю: что-то случилось? Скажи, не бойся.

Я поцеловал ее. У нее был вкус ананаса. Максин надела бледно-розовое шелковое платье без рукавов и серебристые туфли на высоком каблуке. Загорелые ноги и руки; руки такие длинные, что она походила на девочку-переростка или тряпичную куклу. Мы были вместе полтора года, с той поры, когда я работал по делу Билли Фароне в бухте Шипсхед-Бэй. Но знал я ее гораздо дольше, мы дружили много лет.