Чтение онлайн

— Куда мы все-таки едем? — не вытерпел Фортунатов. Кутасов вздохнул:

— Ладно, сейчас объясню… Видишь ли, я действительно служу у красных.

— Ну вот, всегда ты, — поморщился ротмистр. — Брось дурака валять…

Вместо ответа Кутасов распахнул бурку. На ротмистра глянули бранденбуры и овальный нагрудный знак командира Красной Армии.

Фортунатов дернул из кобуры наган. Но Амелин успел схватить ротмистра за кисть, крутанул что было силы — и револьвер со стуком упал на дно автомобиля. Охнув, Фортунатов стиснул между коленками поврежденное запястье.

— Понял? — назидательно сказал Кутасов. — Это тебе не ваша контрразведка. Это железная рука пролетариата… Познакомься — дивизионный комиссар Амелин. Впрочем, я вас уже знакомил.

— Сволочь!

— Сиди тихо и слушай. Ты в плену… И мой тебе совет — переходи к нам. Большевикам нужны специалисты. Сразу получишь эскадрон, а там видно будет… — Кутасов повернулся к Амелину. — Мы с ним вместе юнкерское кончали. Толковый офицер — я за него поручусь.

— Чем поручишься? Честью? — с невыразимой ненавистью сказал Фортунатов. — Так нет же у тебя ни чести, ни совести. Искариот!.. Ты Родине присягал и предал, продал ее, мразь человеческая!

— Заткнись, Фортунатов. Ты договоришься! — предупредил начдив прыгающим от злобы голосом.

— Вези в чека, ногти рви. Жилы мотай на шомпол! — точно таким же голосом отвечал Фортунатов. — Вот там я буду молчать. Я тебе сейчас скажу… Ты свои тридцать сребреников пропить не успеешь. Военспец! Проститутка!.. Чуть что не так, чуть поскользнешься, они ж тебя шлепнут. Сколько вас таких постреляли на Юге?.. Но я, покуда жив, буду молиться за тебя. Чтоб Господь Бог не дал тебе этой легкой смерти!.. Чтоб ты дожил до нашей победы! Чтоб тебя повесили на одном суку с твоим жидом-комиссаром!..

— Петин! Останови! — рявкнул начдив.

— Вашей собачьей жизни осталось десять дней! — гремел ротмистр, как гром, как протопоп Аввакум. — Гнусь! Мерзавцы! Растрипросукины…

Но Кутасов уже распахнул дверцу «даймлера».

— Вылезай!

Ротмистр выбрался из автомобиля. Он стоял на дороге, под белой луной и орал:

— Стрелять? Стреляй в лоб!.. Не побегу, не надейся!

— Иди к чертовой матери, — сказал в ответ Кутасов. — Петин, поехали.

Удивленный Фортунатов остался на обочине, а «даймлер» поехал дальше.

— А не зря? — спросил комиссар у начдива. Кутасов виновато вздохнул:

— Ну его к монаху… Все равно на допросе ничего не скажет. Ты же видел… Тьфу! Только настроение испортил. А ведь такой хороший был вечер… — Вдруг его осенило: — Петин, тормози!

Автомобиль снова остановился.

— Нацеди-ка нам из бака… Выпьем по стаканчику для успокоения души.

По утренней деревенской улочке, распугивая кур, бежала вприпрыжку Наташа Кутасова. От хорошего настроения она декламировала сама себе:

— «Что ты спишь, мужичок, уж весна на дворе! Все соседи твои уже пашут давно!»

С этими словами она взбежала на крыльцо, постучала и, не дожидаясь ответа, толкнула дверь.

В чистой комнатке — это был дом местного богатея — сидел Амелин в рубахе с подоткнутым внутрь воротом и брился.

— Это я! — сказала Наташа радостно, подбежала и чмокнула его в щеку. От поцелуя у Наташи на носу получилась мыльная нашлепка. Амелин тихо засмеялся.

— Я ведь загадал… если спрошу, тут вы или нет, — вас не будет. А сдержусь, никого не спрошу — тогда, может, и увижу…

— Наколдовал, наколдовал!.. Так вы, Димочка, суеверный?. А я думала, что все про вас знаю.

Амелин наконец решился и неловкими пальцами снял мыльную пену с Наташиного носа.

— Наталья Владимировна…

— Я сейчас заплачу от этой Натальи Владимировны. Наташа я! Наташа!

— Наташа… почему вы всю жизнь приходите, когда я в самом безобразном виде? Больной или небритый?

— Ну, кому это важно, солнышко вы мое!.. Да, да, Дима, вы мое солнышко. Я это особенно поняла, когда вы уехали. Как сказал бы матрос Володя — исчезли с горизонта моей жизни.

Наташа и шутила и не шутила. Амелину до смерти захотелось поцеловать ее. Поэтому он отодвинулся подальше и сказал, чтобы напомнить себе и ей:

— А где Николай Павлович?

Наташа поняла, почему он так спросил, и немножко обиделась.

— Уже соскучились?.. Уехал ваш Николай Павлович. Его опять командарм вызвал…

За окном послышалась солдатская песня:

Ать! два! Кончен день забав! В поход пора!

Пели где-то далеко, и слова не сразу дошли до сознания комиссара. А когда дошли, Амелин не смог не улыбнуться.

— И этих он научил?

— Каких «этих»? Это не эти, а те. Бывший 38-й гренадерский.

— А он сказал, что никого из наших не видел.

— Что вы, не знаете Кольку?.. Тут они, все тут. Он вам нарочно, чтобы вышел сюрприз… Только теперь они называются Беспощадный пролетарский полк.

К стене амбара был криво приколочен самодельный плакат:

Под этим плакатом стоял накрытый белой простынкой стол. Вокруг стола хлопотали две медсестрички и старый небритый фельдшер — кипятили шприцы, выкладывали из коробок ампулы. А напротив амбара выстроился в ожидании Беспощадный пролетарский полк. Подойти первым никто не решался.

— Ну что это, ей-богу! — привычно сердился фельдшер. — Прямо как детвора какая-то… Ничего тут нет страшного. Никакого вреда, кроме пользы!..

Поскольку ряды Беспощадного полка не дрогнули, фельдшер продолжал:

— Не слышите? Уши заложило?.. Тогда попрошу персонально командиров. Товарищ комполка! Покажите бойцам пример.

Вперед выступил Камышов — такой же, как был, только с наганом на боку.

— Я один не буду, — мрачно пробасил он и поискал глазами надежных людей. — Карпушонок! Партс! Два шага вперед!

К нему шагнули эстонец Уно и Карпушонок, сменивший драную шинель на новенький английский френч.

— Мне прививка не потребна, — враждебно глядя на медсестер, сказал Карпушонок. — Ну ее к ляху. От ней чахотка бывает.

— Товарищ Карпушонок! — устало возмутился фельдшер. — Вы же культурный человек…

Уно и Камышов уже спускали штаны — безропотно, как дети перед поркой. Карпушонок вздохнул и тоже стал расстегивать ремень. И вдруг щеки его разъехались в улыбке, глаза радостно выпучились.