Чтение онлайн

зашарил руками, искал дверь и очень быстро нащупал ее, с силой застучал кулаками в склизкую

дубовую доску, но звуки утопали, как в вате.

Не находя себе места, он сновал по подземелью, как призрак, и вскоре, став ко всему

безразличным, прижался боком к стенке, не чувствуя ни холода, ни сырости, решил, что так и

будет стоять, пока не упадет…

Вспомнилась Качуренко в этой могильной тьме песня: «Дан приказ ему на запад, ей в

другую сторону…» В омертвевшем уже сердце протрубила эта песня. Словно про него сложена.

Если бы не умерла Галина, Галочка, Галчонок… Не перешла бы ему дорогу Аглая… Не было бы

измены… И не было бы рокового вечера… Не произошла бы самая страшная в жизни ошибка…

Галя, Галина, Галочка… И он уже ничего не замечал. Ни ледяного холода, ни могильной

темени, только светились явившиеся из небытия звезды-глаза. И две косы на высокой груди. И

улыбка — самая родная, самая дорогая на свете. Вернулись к нему такие далекие и такие

близкие времена юности, грозовой, боевой.

Он не ощущал ни едких испарений подземелья, ни холода, ни сырости — видел только

давно забытый, исчезнувший было бесследно, растворившийся в памяти, канувший в небытие,

затененный другой образ женщины, бывшей для него когда-то символом счастья, будущего,

самой жизни.

Галя, Галочка, Галчонок. С косой, в солдатской гимнастерке, в буденовке и с

краснокрестной сумкой через плечо. С материнским взглядом больших серых глаз, таких теплых

и таких родных…

Это было счастье — вспоминать. Тщательно, по-хозяйски перетряхивал все, что

закладывалось в кладовые памяти, сберегалось на черный день. Черный день настал,

раскрылись перед Андреем тайные кладовые-клетки, память расщедрилась — любуйся,

человече, всем, что приобретено, радуйся, прощайся с ним.

Пяти лет не исполнилось ему, когда отец пал от пуль жандармов на киевской улице, не

пожалели они пуль против восставших саперов и рабочих. Гаврило Качуренко пришел в Киев из

глухого села в поисках заработка, пристроился к рабочей компании, не отставал от нее ни в чем,

вместе со всеми ходил на работу, жил такой же жизнью, какой жили другие, в опасное время

вышел на баррикады и не вернулся. Как сквозь сон вспоминался он теперь сыну. Так же, как и

мать. Она вынуждена была вернуться в родное село, батрачила по людям, гнула спину на своего

же кума, простудилась осенью, вымачивая хозяйскую коноплю в студеной воде, слегла, сгорела

в горячечном огне, оставила восьмилетнего Андрейку. К счастью, восьмилетнего, уже пастушка.

Крестный взял его к себе, принуждал к самой разнообразной работе, опасался, как бы не вырос

лодырем…

Но не дали додумать свою жизнь Качуренко — вскоре заскрежетали у двери, потянули ее на

себя, вытащили из мрака хвост густого, липкого воздуха, бросили что-то мягкое на середину,

поспешно хлопнули дверью, снова превратили живую действительность в черное ничто. Только

тогда, когда кто-то застонал, запричитал и заскулил, по голосу узнал Качуренко своего близкого

соседа Макара Калениковича.

— О господи-господи, — залепетал тот, — за что же такая кара, за что же такая напасть?

Все воспоминания-видения при появлении соседа вовсе исчезли, сама жизнь, ее дыхание

снова повеяли на Качуренко.

— Это вы, Макар Каленикович?

Невидимый сосед на минуту притих, то ли не услышал голоса, то ли не поверил, что в таком

месте кто-то может с ним заговорить, уже только после повторного вопроса возрадовался:

— Ой, это вы, Андрей Гаврилович? Неужели же это вы? — и придвинулся к Качуренко.

Нащупал, поймал рукой его ногу. — Боженька ты мой! Да это же сама судьба мне вас… Какая

встреча!.. Господи, да мы же с вами… соседи же…

Качуренко молчал, удивлялся — с каких это пор сосед стал таким доброжелательным?

— Виноват я перед вами, Андрей Гаврилович! Каюсь! Как перед богом, каюсь! Нечистый

попутал, зависть проснулась, дорогой Андрей Гаврилович. Аки тать повел себя, позарился на

чужое да и увяз, как воробей в силке. Только вы и можете спасти или продать…

Ничего не мог понять Качуренко. Чем, как мог он, пребывая в безвыходном положении, еще

кого-то и спасти? Молчал, а в сердце вкрадывалось тяжкое подозрение. Почему попал сюда,

оказался вместе с ним в страшном подвале сосед-обыватель, человек, никогда и ни в чем не

проявивший симпатии к нашему строю, стоявший в стороне, к которому ни у кого не было

доверия? Нарочно подсадили к нему провокатора, задумали выведать… Но что выведывать? А

разве нечего? А списки… Безнадежное дело выведывать, списки преданы огню. Молчал, ждал,

как тот поведет себя дальше.

— Не знал я, дорогой Андрей Гаврилович, что было в том сундуке. Думал только, что-то

важное, секрет какой… Увидел, как вы закапываете, и хотел было сказать: давайте, дескать, я

перепрячу, потому что в вашей усадьбе могут и найти…

Наконец Качуренко понял, в чем дело. Оказывается, недремлющий сосед все-таки

подсмотрел, как он закапывал в огороде заветный сундук, не прозевал, заподозрил, что золото

или деньги прячет Качуренко. Презрительная улыбка, невидимая в подземелье, скривила его

лицо.

— Разве же не известно кому, что к вам бы кинулись первому, а на меня бы кто подумал?

Дай, думаю, перепрячу, может, там какая государственная тайна, кинулся чужое спасать, а свою

голову подставил… Ой, ой, ой, пропадаю ни за что ни про что.

Если бы это было к месту, если бы в другой ситуации, Качуренко, наверное, за живот со

смеху схватился бы, но здесь, в этой могиле, только болезненно кривился.

Сосед кашлял и сморкался, шмыгал носом, а Качуренко ждал: что же он скажет дальше?