Чтение онлайн

Если ничего другого, значит, и в самом деле попал человек в переплет из-за жадности, если же

начнет втираться в доверие, то пусть извиняет…

— Андрей Гаврилович, дорогой! Видит бог — не нужен мне был этот сундук. Говорю же,

думал: документы, может, какие исполкомовские, сохранить хотел, даже и в мыслях не было, что

там Карл Маркс, о господи! Да поверьте, дорогой, я его не читал никогда, профессия моя

бухгалтерская, про «Капитал» я понятия никакого не имею. Да если бы я знал… А для них

Маркс… О господи, как с цепи сорвались: «Коммунист, коммунист!» Да какой же из меня

коммунист?..

Что-то похожее на смех вырвалось из пересохшей глотки Качуренко, он поверил в то, что

бухгалтер и в самом деле дал маху, здорово промахнулся, жадюга.

— Я вас умоляю! Всеми святыми заклинаю! Спасите! Засвидетельствуйте, что это ваш

сундук, что произошла досадная ошибка… А я вас не забуду… Выйду — передачи носить буду…

каждый день… утром и вечером… Спасите!

— Не поверят, — выдавил из сухого горла Качуренко.

— Поверят! Только дайте мне такую характеристику… Вы же знаете — я никогда не кланялся

советчине… Предчувствовал, что всякое может случиться… Бочком все шел, бочком, вы же

знаете…

— Да, знаю, — невольно втягивался в разговор Качуренко. Все же легче было в компании с

нежданным товарищем по несчастью. Видел и себя и соседа как-то со стороны, знал, что тот

накануне так бы не исповедовался, а сам Качуренко еще вчера совсем иначе реагировал бы на

подобную исповедь. Теперь было все равно. До сознания дошло только одно: и он, районный

руководитель, и этот скрытый шкурник оказались в одной холодной могиле, и получалось так,

что именно от него, Качуренко, зависело — выпутается из беды человек, который ждал тех, кто

сейчас хозяйничал в поселке, или нет.

Бухгалтер, видимо, спохватился, что сболтнул лишнее, спешил оправдаться:

— Боже сохрани, не подумайте, что имел что против Советской власти. Или чтобы на этих

надеялся. Как наученный горьким опытом, в гражданскую и предчувствуя, что беда может

повториться, не брал на баланс то, чего не стоило учитывать. Лично же вас всегда уважал. С

первого же знакомства. Так и жене сказал своей: «Качуренко — это человек».

Сосед на минуту замолчал, искал нужные слова, но сказать ничего не успел, так как снова

заскрежетал засов и раскрылась дверь. Вызвали соседа Качуренко.

— Посвидетельствуйте же, дорогой…

— Посвидетельствую…

Качуренко снова остался во мраке один. Готов был свидетельствовать, пусть только позовут,

пусть хоть и убьют, лишь бы поскорее, лишь бы не этот ужасный мрак.

Свидетельствование Качуренко оказалось ненужным. Почему именно — так и осталось

навсегда тайной: больше бухгалтер в подвале не появлялся. После коротенького допроса у

высокого чина новоявленной власти, офицера, который отныне считал себя хозяином Калинова,

посадили соседа Качуренко в кузов автомашины и увезли. Увезли туда, откуда еще никто не

возвращался…

IX

Ефрейтор Кальт принял свою команду в полдень в казарме лейпцигского гарнизона и,

невзирая на августовскую жару, сразу же принялся сколачивать ее в монолитную боевую

единицу.

На нем был новенький, только что надетый, пропахший нафталином и крысами зеленоватый

пиджак, такие же штаны со смятыми складками по бокам, на ногах поскрипывали блестящие

сапоги с прямыми голенищами, в которые еле вмещались толстенные икры. И все же если бы не

ефрейторские погоны, даже пилотка на голове не придала бы его фигуре тот воинственно-

стандартный вид, под который подгонялись солдаты вермахта.

Сугубо штатской птицей был ефрейтор Гуго Кальт, хотя и гордился званием ветерана. В

годах был уже ефрейтор, морщинист, лыс и толст. Под его командование попали такие же, как

он, либо немного моложе вояки да еще зеленая молодежь, которую надлежало учить и

приспосабливать к военному делу.

Надменно прохаживаясь перед строем, он сурово супил брови, жевал суховатые губы,

придирчиво прищуренным взглядом полководца осматривал своих подчиненных.

Активный член нацистской партии и натренированный оратор, ефрейтор Кальт на военной

службе решил прежде всего вышколить подчиненных до такого состояния, чтобы они перестали

быть самими собой.

Похлопывая себя ладонями по бедрам, ефрейтор Кальт разглагольствовал:

— Солдаты фюрера! Я вас приветствую… Я ваш непосредственный командир, ваш отец…

Остановившись посередине строя, по-хозяйски пересчитал глазами подчиненных начиная

справа, затем обратно, задал каверзный вопрос:

— В доблестной армии фюрера какое воинское звание считается самым высоким?

Солдаты, разные по возрасту, одетые точно так же, как и их отец-командир, в зеленовато-

серую мятую униформу, молча поедали ефрейтора глазами. Черт его знает, какое звание в

вермахте самое высокое, это одно; а второе — все здесь были уже достаточно вышколены

жизнью, поэтому лучше молчи, пока тебя не взяли за глотку.

Ефрейтор Кальт ответа долго не ждал, не придирался к кому-либо лично, он остался,

видимо, доволен дружным молчанием. Зашагал перед строем, поучающе изрек:

— Солдаты, самое высокое звание у нас, немецких воинов, есть звание ефрейтора.

Почему? — Он остановился на фланге, остро пронзил шеренгу взглядом. — Сам великий фюрер

носит это звание. Звание ефрейтора. Он мог бы взять себе звание фельдмаршала,

генералиссимуса. И нация одобрила бы эту акцию. Но фюрер этого не пожелал. Остался

ефрейтором. Почему? — Кальт направился на противоположный фланг. — Потому, что мир падет