Чтение онлайн

В темноте он не видел Андрея Гавриловича. Но неожиданно для самого себя ощутил живую

душу, ощутил страждущего человека, и вдруг ему открылась великая правда действительности:

могучий духом, добрый и твердый, как сталь, Качуренко, обняв «сыночка», думал об одном: как

его, этого «сыночка», спасти, не о себе думал, а о нем. А он сам — жалкий предатель, за

человечность и доброту, за отеческую ласку отплатил черным предательством. Подлец! Подлец

он, а не человек. Его так уважали, так о нем заботились… В науку хотел было послать его Андрей

Гаврилович, все лучшее, что было в доме Качуренко, предназначалось ему, Павлу Лысаку,

обиженному судьбой…

Он обзывал себя в мыслях самыми последними, самыми мерзкими словами…

Шел на очную ставку с твердым намерением, презрев смерть, спасти дорогого человека. Ему

почему-то казалось, если возьмет на себя вину, то Андрей Гаврилович будет реабилитирован и

спасен.

Смелость снова оставила его, появилось сомнение, как только увидел своего недавнего

шефа. Андрей Гаврилович был спокоен, уверен в себе, хотя холодный подвал, казалось, выпил

из него кровь, высинил его, одежда на нем стала мятой и грязной, руки покрылись сизой грязью,

а волосы слиплись комом. Но он смотрел на мир чистыми глазами, и когда взглянул на Павла, то,

кроме жалости, сочувствия и надежды, ничего другого в этом взгляде не чувствовалось. Именно

в этот миг Павло подумал: Андрей Гаврилович обречен. Уже ничто, никакая сила его не спасет.

Поэтому стоит ли гибнуть обоим? Тем более что Качуренко не захочет гибели Павла, он всячески

станет его выгораживать, попытается спасти. Нет, нет, Рысаку не нужно заступничество

Качуренко, оно может его погубить — и он твердо решил, как поведет себя на допросе.

«Кто ты?» — спросил Качуренко. Невольно с уст сорвалось: «Я — Павло Рысак». Произнеся

это, он увидел, как вмиг изменилось у того выражение лица…

Ему предлагают быть начальником районной… — подумать только! — полиции! Из простого

водителя — это же только подумать! — сразу в районные начальники. Раньше Кобозев… — х-ха,

ха, пусть погуляет по лесу! — а теперь он… он… Павло Рысак! Не Лысак какой-нибудь, а Рысак!

Наверное, придется ловить в лесу начмила Кобозева.

«А что, если только обещают? Если не поставят начальником?.. Да конечно же не поставят,

обещаниями задабривают, чтобы у Качуренко тайны выведал… Да черта с два… Не на такого

напали…»

XXIII

О солдате Гансе Рандольфе вспомнили не сразу. Тот, кто послал его за рабочими руками,

был озабочен массой разных дел. А тут вспыхнула светом улица, ведущая к новосозданному

госпиталю, бледным, будто бы даже фосфорическим, — замигали фары, забегали лучи по

калиновским плетням, дощатым и жердяным оградам, заметались по стенам хат, сараев и

кладовых — в поселок въехала, вздымая пыль, колонна автомашин. Передвигалась осторожно,

но уверенно, играя фарами, так как не боялась налетов с воздуха.

Привезли раненых. На неширокий двор больницы заползали тяжелые машины с высоким

парусиновым верхом, со знаками принадлежности к частям медицинской службы, беспощадно

давили все, что попадало под колеса, ломали выброшенные из палат столы и кровати,

уничтожали на обочинах молодые деревца; лопались под колесами мешки с песком и мелом, в

свете фар дымилась меловая пыль, ночную тишину будили крики людей и рев моторов.

Следом за машинами во двор втянулся густой хвост пыли, а прыткие санитары тем временем

вытаскивали через опущенные задние борта носилки с распластанными на них человеческими

телами. Солдаты из команды ефрейтора Кальта старательно помогали санитарам, затаскивали в

помещение раненых вояк.

Война катилась на восток, берлинское радио в передаче, начинавшейся голосистым

завыванием сотен фанфар, сообщило, что война почти уже закончена, так как Красная Армия

почти полностью разбита, миллионы красных солдат взяты в плен. И приходилось просто

удивляться, откуда же взялось столько раненых и искалеченных немцев, если на советской

земле не осталось защитников?

Просторная калиновская больница в течение нескольких часов переполнилась, раненые, кто

молча, кто со стоном, кто выкрикивая в бреду проклятья, лежали друг возле друга, еле

уместились в палатах, в коридорах, для санитаров оставались только узенькие проходы.

Неустанно хлопотали врачи, операционная, освещенная от аккумулятора, не успевала

принимать одних, а на подходе были уже другие.

В ночной суете было не до Ганса Рандольфа.

Затаился Калинов. Всю ночь по его улицам сновали тяжелые снопы белого света, похожего

на тот, который сеют с неба висячие ракеты, так и казалось, что они вынюхивали, выискивали

что-то в темноте. Калиновцам было не до сна, тревога и беспокойство поселились в их душах.

Платонида, одна из многих сестер Вовкивен, уж на что была не из пугливых, но и она

вспомнила и про бога, и про царицу небесную, и про всех святых, сколько их ни было. Она

заподозрила, что вся эта суета, это беспрестанное мигание фар и урчание моторов, шастанье

машин по поселку возникло потому, что кто-то донес фашистам о бегстве Спартака с девушкой и

что это именно за ними началась такая бешеная погоня. Ждала, что с минуты на минуту с

треском сломаются крепкие ворота в ее усадьбе, что вот-вот возле ее хаты, перед самым порогом

остановится одно из таких глазастых чудовищ и ей бросят под ноги связанных веревками или

проволокой, избитых, окровавленных хлопца и девушку. Она вся дрожала, но не пряталась,

сидела на пороге своей хаты, прижимала руки к груди, натягивала на плечи старый шерстяной

платок, который раньше так хорошо согревал ее, а сегодня пропускал тепло, просевал его, как

через решето.