Чтение онлайн

рабов кивнул на тропу — туда, дескать, понесем, тогда центурион Геррений и военный трибун

Попилий…

— Кто, кто? — замигал глазами Голова.

— Военный трибун… Кстати, именно его Цицерон в свое время защитил по делу об убийстве

отца…

Вдруг судья спросил:

— Товарищи! Так кто же?..

Не сразу поняли, о чем речь. А когда после более выразительного намека поняли, что

вызывают добровольца привести приговор трибунала в исполнение, наступила мертвая тишина.

Только сорока стрекотала да слышно стало, как тихо и монотонно шумят ветки на соснах и

трепещут твердые листья вековечного дуба.

Первым заговорил Нил Силович Трутень:

— Кто присудил, тому и… карты в руки.

Клим Степанович встрепенулся, как плотва на крючке. Порывисто поднял руки на уровень

груди, выставил их ладонями вперед и будто оттолкнулся от невидимой стенки.

— Нельзя! Лица, входящие в состав суда, не имеют права лично приводить приговор в

исполнение. Не будем нарушать закон!

— Обвинитель принадлежит к той же категории, — пробасил хрипло Голова и, искоса

взглянув на Лана, добавил: — Так же, как и адвокатура…

Все стало ясно: исполнить приговор могли Зорик, Раев, Трутень или кто-то из тех, кого в это

время здесь не было.

Трутень внес предложение:

— Может, Станислав Иванович Зорик покажет свою ловкость? Как хороший охотник…

— Меньше болтайте, Трутень… — Зорик забросил на плечо винтовку и неспешно отошел.

— Зорик, осужденного забыл забрать с собой!

— Пойду Витрогона сменю, уж с каких пор человек на посту стоит…

Некому было исполнить приговор. Когда кто-то снова намекнул, что Трутню удобнее всего

взяться за это дело, он глубокомысленно изрек:

— Тот судья, тот адвокат, а кто-то, значит, и стрелочник, да?

Витрогон, очевидно проинформированный Зориком о сути дела, не стал ждать, когда ему

Трутень предложит осуществить то, чего не пожелал никто, сразу же предупредил:

— Нечего тут выдумывать, вернется командир — распорядится…

Ганс Рандольф прислушивался к непонятному разговору чужой ему и враждебной толпы,

даже не заподозрив, что судьба над ним смилостивилась благодаря тому, что эти грозные и

страшные с виду, суровые и непроницаемые люди имели добрые детские сердца, любовался

лесом, радовался небу, слушал шелест сосновых веток и дубовых, словно выкованных из

металла, листьев.

XXIV

В полдень над Калиновом просветлело. Утренние туманы долго и лениво клубились над

поселком, потом незаметно уплыли в направлении пруда, вода которого когда-то вертела

тяжелые колеса мельницы Чалапко, скатились за поле и уж неизвестно, то ли рассеялись вовсе,

то ли поднялись в небо. Над головами разгулялось солнце, но какое-то не такое, как раньше, а

как будто отчеканенное преступными фальшивомонетчиками. Золотилось, сияло, но лучи его

были холодными. Или, может быть, таким оно показалось до смерти напуганным калиновским

женщинам и детям…

Светило солнце недолго. С западной стороны по центральной улице, соединявшей Калинов

со всем миром, прикатили две невиданные тут машины. Передняя — «опель-капитан», а

задняя — крытый «фольксваген». В «опель-капитане», удобно раскинувшись на мягком сиденье,

блаженствовал атлет средних лет, одетый во все черное, похожий на бернардинского монаха.

Чернота одежды подчеркивала его загар, лицо было твердокаменное, нос прямой,

брусоподобный, рот широкий в те редкие минуты, когда атлет довольно щурился и готов был

замурлыкать, как кот.

Рядом с атлетом вертелась, как на иголках, красноротая, курносенькая юная фрау с рыже-

белой копной завитых волос.

Рука атлета игриво гладила ее, она вертелась и хохотала, лопотала что-то пьяно-

невразумительное. Звали ее тоже Гретхен — почему-то большинство девушек, приписанных к

воинским частям, именовались именно так, — была она секретарем, экономкой и еще бог знает

кем у самого Рудо фон Тюге, непревзойденного фон Тюге, штурмбаннфюрера, любимца самого

Кальтенбруннера.

На переднем сиденье сонно горбатился белолицый и белоглазый молодчик, который привык

видеть и понимать все с одного взгляда.

Из «фольксвагена» доносилось пенье эсэсовской группы, подчиненной штурмбаннфюреру

фон Тюге. Все от первого до последнего эсэсовца с одного взгляда понимали своего шефа и

делали то, что надлежало делать.

Одетые в черную форму, с острыми белыми стрелами на рукавах, с белыми черепами на

околышах высоко торчавших фуражек, они скорее напоминали сопроводителей катафалков,

возивших мертвецов к месту захоронения, чем солдат.

Пели до хрипоты. Присев на боковых полумягких сиденьях, переплелись руками, сцепились

в одну веревочку, в одно существо, так похожее на кольчатую сколопендру, ритмично шатались

из стороны в сторону, и невозможно было в их реве уловить ни слов, ни смысла, ни мелодии.

Ревели, и все…

Этот дикий рев сразу же, как только обе машины въехали в Калинов, понесся во все концы,

всполошил испуганный поселок. Сразу почернело и без того холодное солнце, тяжелая тьма

упала на человеческие жилища, неистово закрестились даже те, кто уже давно, а то и никогда не

верил в бога. «Спаси и пронеси», — зашептали старухи, намертво застыли глаза у детей,

младенцы на материнских руках замерли, словно забыли, что умеют вертеться и кричать.

Рудо фон Тюге вышел из машины последним. Проворная Гретхен, одетая в черное платье и

зеленую кофту, поверх которой болтались расстегнутые полы розовой разлетайки, уже

хлопотала возле походного хозяйства. Вместе с востроносым вестовым доставала из багажника