Чтение онлайн

Шай помедлила перед спиртным, облизала губы — стекло блестело янтарем в темноте — затем заставив себя забыть; торговалась еще пуще с Клаем за цены, и наконец они закончили.

— Никогда не возвращайся в эту лавку, психованная сука! — крикнул ей торговец, пока она взбиралась на сиденье фургона рядом с Ламбом. — Черт возьми, ты почти разорила меня!

— На следующий год?

Он махнул толстой рукой, повернувшись к покупателям.

— Ага, увидимся.

Она потянулась, чтобы спустить тормоз, и почти уткнулась в бороду северянина, в которого Ламб раньше чуть не врезался. Он стоял прямо перед фургоном, брови кверху, словно пытался вспомнить что-то смутное, пальцы уткнулись в здоровый пояс для меча, рядом с простой рукояткой. Грубый тип, шрам от глаза через всю скудную бороду. Шай изобразила на лице милый вид и достала нож, повернув лезвием так, чтобы оно было скрыто за ее рукой. Лучше иметь сталь в руке и не нарваться на неприятности, чем нарваться на неприятности без стали в руке.

Северянин сказал что-то на своем языке. Ламб еще ниже ссутулился на своем сидении, даже не повернувшись взглянуть. Северянин заговорил снова. Ламб проворчал что-то в ответ, затем дернул поводья, фургон покатился, и Шай закачалась на трясущихся колесах. Она поймала быстрый взгляд через плечо, когда они проехали немного по колее улицы. Северянин все еще стоял в поднятой пыли, хмуро глядя на них.

— Чего он хотел?

— Ничего.

Она убрала кинжал в ножны, положила ногу на перила и откинулась, надвинув шляпу так низко, чтобы заходящее солнце не светило в глаза.

— Мир полон странными людьми, ага. Будешь тратить время, переживая, что они думают, будешь переживать всю жизнь.

Ламб ссутулился ниже обычного, словно хотел исчезнуть в своей груди.

Шай фыркнула.

— Ты просто чертов трус.

Он посмотрел на нее искоса и отвернулся:

— Бывают люди и похуже.

Они смеялись, когда прогрохотали по холму, и неглубокая маленькая долина открылась перед ними. Ламб что-то говорил. Он как всегда оживился, только они выехали из города. Никогда не был хорош в толпе.

Они поднимались по дороге, которая была немногим больше, чем две исчезающие линии в высокой траве, и это подняло Шай настроение. Она прошла через черные времена в свои молодые годы. Полночно черные, когда думала, что ее убьют под открытым небом и оставят гнить; или поймают, повесят и выбросят, непохороненную, на корм собакам. Не единожды посреди ночи, вспотев от страха, она клялась быть благодарной каждому мигу ее жизни, если судьба даст ей шанс снова пройти этой обыденной дорогой. Вечная признательность не очень-то возникала, но таковы уж обещания. Она все равно чувствовала себя немного легче, раз фургон ехал домой.

Потом они увидели ферму, и смех застрял в ее горле, и они сидели тихо, пока ветер шумел травой вокруг них. Шай не могла дышать, не могла говорить, не могла думать, ее вены наполнились ледяной водой. Потом она спрыгнула с фургона и побежала.

— Шай! — заорал Ламб ей в спину, но вряд ли она слушала, голова была полна лишь шумным дыханием. Она скатилась с холма, земля и небо скакали вокруг. По щетине поля, которое они убрали неделю назад. Через уроненный забор и втоптанные в грязь куриные перья.

Она добралась до двора — до того, что раньше было двором — и беспомощно остановилась. От дома остались мертвые обуглившиеся бревна и мусор, и ничего не стояло, кроме шатающейся дымовой трубы. Дыма не было. Должно быть, пару дней назад прошел дождь. Но все было сожжено. Она обежала почерневшие развалины сарая, немного похныкивая при каждом вздохе.

Галли повесили на большом дереве позади. Они повесили его над могилой ее матери и свалили надгробие. Истыкали стрелами. Может, дюжиной, может, больше.

Шай чувствовала себя так, будто ей ударили под дых, она согнулась, обхватила себя руками, застонала, и дерево застонало вместе с ней, когда ветер потряс его листья и заставил труп Галли легко покачиваться. Бедный старый безобидный ублюдок. Он окликнул ее, когда они отъезжали на фургоне. Сказал, что ей нечего волноваться, он присмотрит за детьми. Она рассмеялась и ответила, что ей не нужно волноваться, поскольку дети присмотрят за ним. Она ничего не видела из-за боли в глазах, ветер их жалил, и она сильнее сжала руки, внезапно чувствуя такой холод, что ничего не могло ее согреть.

— Где дети?

Они перекопали весь дом и сарай. Сначала медленно, размеренно и оцепенело. Ламб раскидал обуглившиеся бревна, пока Шай пробиралась через пепел, уверенная, что она выцарапает кости Пита и Ро. Но их не было в доме. Ни в сарае. Ни во дворе. Потом неистовей, сдерживая свой страх и яростно сдерживая надежду, она металась по траве, копалась в мусоре, но все, что Шай нашла от брата и сестры, была обуглившаяся игрушечная лошадка, которую Ламб выстрогал Питу годы назад, и обгоревшие страницы каких-то книг Ро, которые она выпустила из пальцев.

Дети исчезли.

Она стояла там, уставившись на ветер, с ободранной рукой у рта, тяжело дыша. С одной лишь мыслью.

— Их похитили, — прохрипела она.

Ламб только кивнул, его седые волосы и борода были в саже.

— Зачем?

— Я не знаю.

Она вытерла почерневшие руки рубашкой и сжала в кулаки.

— Мы должны отправиться за ними.

— Ага.

Она села на корточки над взрытым дерном вокруг дерева. Вытерла нос и глаза. Прошла по следам до другого изрытого участка земли. Она нашла пустую бутылку, втоптанную в грязь, отбросила в сторону. Они не делали усилий, чтобы замести следы. Отпечатки копыт везде окружали контуры зданий.

— Думаю, их около двадцати. Хотя лошадей возможно сорок. Они оставляли запасных здесь.

— Может быть, чтобы везти детей?

— Везти их куда?

Ламб только покачал головой.

Она продолжила, не в силах сказать что-то, чтобы заполнить пустоту. Нужно было работать, чтобы не думать.

— Как я вижу, они пришли с запада и направились на юг. В спешке.

— Возьму лопаты. Похороним Галли.

Они быстро покончили с этим. Она залезла на дерево, зная каждую опору для ног и рук. Она часто взбиралась туда, давным-давно, до того как пришел Ламб. Тогда мать смотрела, а Галли хлопал в ладоши. А сейчас ее мать похоронена под этим деревом, а Галли на нем повешен, и Шай знала, что каким-то образом в этом виновата. Нельзя похоронить прошлое, такое как у нее, и думать, что уйдешь, посмеиваясь.

Шай срезала его, отломала стрелы и пригладила окровавленные волосы, пока Ламб выкопал яму рядом с ее матерью. Она закрыла его вытаращенные глаза и положила руку на его щеку. Та была холодной. Ламб опустил его, неловко обняв, и они вместе забросали яму. Они снова поставили прямо надгробие матери, утоптали взрытую траву вокруг; пепел летал на холодном ветру пятнами черного и серого, метаясь по земле и в никуда.

— Надо чего-то сказать? — спросила Шай.

— Мне нечего сказать. — Ламб забрался на сидение фургона. Вероятно, оставался час до заката.