Чтение онлайн

— Собрались! — осипшим голосом проорал я, покосившись на большое электронное табло, где основное время матча уже истекло.

В эту самую секунду западногерманские гости всей толпой потянулись в нашу штрафную площадь, так как финский судья дал возможность пробить последний угловой удар. Только голкипер Нигбур остался в рамке своих ворот на противоположной половинке поля. Я же быстро прибежал на правую ближнюю штангу. Иногда игрок около штанги приносит немалую пользу, страхуя на выходах своего вратаря. К тому же сейчас моё сердце тревожно застучало, и я кожей почувствовал надвигающиеся неприятности. «Терпеть, мужики, терпеть», — прошептал я себе под нос.

Наконец, Хирвиниеми дунул в свиток, футболист сборной ФРГ поднял руку, затем разбежался и навесил мяч точно на 11-метровую отметку, где столпилось человек шесть или семь игроков обеих команд. И Ринат Дасаев вновь смело пошёл на этот навес. Всё же с его ростом 186 сантиметров и длинными руками он имел кое-какое преимущество над всеми футболистами, которые в данный момент боролись за подбор. Однако до мяча Ринат не дотянулся, столкнувшись с кем-то из наших парней. И в ту же секунду кто-то из сборной ФРГ мощно пробил в правый верхний угол ворот.

Я взмыл вверх и поставил лоб под летящий мяч. Но он сначала ударился в мою голову, затем зацепил перекладину и отлетел всего на десять метров в поле. Но и тут первыми на мяче оказались гости. Именно футболист в белой футболке шибанул по футбольному снаряду своей здоровой головой. И теперь уже Дасаев в красивом прыжке спас команду, отбив мяч кулаком.

Однако и на сей раз кожаная футбольная сфера не улетела далеко. На границе нашей штрафной площади её поймал на грудь нападающий гостей Румменигге, подработал её коленом, и тут до меня дошло, что он сейчас жахнет в левый угол, как в моём недавнем коротком сне. Поэтому я сделал один стремительный шаг и прыгнул «рыбкой» вперёд, стараясь перекрыть нижний левый угол. И тут что-то чёрное мелькнуло перед глазами и с глухим стуком ударило меня в лицо. И я как в боксе на несколько секунд потерял ориентацию в пространстве, и для меня погас белый свет.

— Ааааааа! — вдруг донёсся крик болельщиков, когда сознание резко вернулось.

— Никон, ты как? — испугано, спросил Ринат Дасаев, склонившись над моим распластанным телом.

— Где мяч? — пролепетал я, схватившись одной рукой за голову.

— Улетел, ту-ту, — загоготал Дасаев. — Победа, Володя. Мы победилиии! — заорал он, подняв руки вверх.

«Что ж у нас все победы-то через одно место?» — проворчал я, еле поднявшись на ноги. А на поле к этому времени творилось черт-те что. Горячие болельщики тбилисского «Динамо» повыскакивали со своих мест, прорвали хлипкое милицейское отцепление и огромной толпой высыпали на поле. Кто-то из них пел, кто-то танцевал лезгинку, кто-то пожимал руки и обнимал как игроков нашей сборной, так и сборной ФРГ. Кстати, не сказал бы, что немцы как-то сильно расстроились. Так как для них это была обычная товарищеская игра в рамках подготовки к ещё двум матчам европейского отборочного турнира. Это я провёл матч жизни, это моя судьба зависела от результата сегодняшней встречи. И вдруг из толпы выбежал Карл-Хайнц Румменигге.

— Гуд гейм, — сказал он, пожав мою руку.

— Гуд гейм, — кивнул я, похлопав легенду мирового футбола по плечу, прежде чем он исчез обратно в толпе.

— Володя, давай за победу! — загудел Юрий Гаврилов, которому уже кто-то подарил кувшин вина.

— Давай по глоточку, — устало улыбнулся я, ещё не до конца осознавая, какое больше дело мы все вместе сделали.

На следующее утро я очнулся в кровати номера гостиницы «Иверия», который снимала моя подруга манекенщица из ГУМа Милана. О том, как проходили торжества по поводу знаменательной победы над сборной ФРГ со счётом 3:2, я помнил урывками и очень смутно. Ибо вино полилось рекой ещё в раздевалке тбилисского стадиона.

В моей памяти отлично запечатлелось, как к нам зашёл первый секретарь ЦК КПСС Грузии Эдуард Шеварднадзе, с которым я и мои товарищи осушили по бокалу. Затем всю сборную СССР повезли в ресторан гостиницы «Иверия». Там мы ели, пили, танцевали и, конечно же, пели со сцены под аккомпанемент каких-то музыкантов. По крайней мере, песню «С днём рожденья, родная» я исполнил раз пять. И если бы не моя красавица Милана, то местные барышни разорвали бы меня на несколько частей. А вот что я вчера наговорил и наобещал, этого моя память не сохранила.

— Мила, — шепнул я подруге, которая своим красивым обнажённым телом прижималась к моей груди, — твой номер ещё прослушивается?

— Что? — еле-еле разлепила один глаз манекенщица. — Номер? Какой номер? Аааа, мы же всё ещё в Тбилиси, — коснулась она ладонью своей головы. — Уехали твои милиционеры. Улетели вечерним рейсом.

«Они-то улетели, но вместо них могли остаться грузинские коллеги, — подумал я, вылезая из-под одеяла. — А с другой стороны, после победы над сильнейшей командой Европы, меня сейчас трогать до конца следующего 1980 года нельзя. Я свою годовую прописку в „Спартаке“ выстрадал, когда поймал на лицо футбольный мяч».

Я проследовал в ванную комнату и внимательно осмотрел свою покарябанную физиономию. «Хорош, нечего сказать, — усмехнулся я. — На болгарском курорте от меня будет шарахаться весь слабый пол, принимая за законченного алкаша. Зато мужики во мне сразу признают свою родственную душу. Только вот до Нового года я в завязке. Хватит праздновать. Здоровье и футбольное долголетие дороже».

— Володь, а я так и не поняла, ты завтра улетаешь в Ростов или в Болгарию? — вдруг из комнаты спросила манекенщица.

— Так я что, вчера растрепал про «Золотые пески»? — опешил я, выглянув из ванной.

— Если не считать того, что ты об этом несколько раз крикнул со сцены, то нет, ты был нем как рыба, — захихикала моя подруга.

— Вот что с человеком делает хитрое грузинское красное вино, в которое добавляют сахар, — проворчал я и, улыбнувшись, громко добавил, — да, завтра лечу в Болгарию. Но теперь этот факт прятать и скрывать не имеет смысла. Так как после вчерашней игры я — законный игрок «Спартака» вплоть до конца следующего сезона.

— А что будет потом? — грустно улыбнулась Милана.

— Потом может быть всё, что угодно, — пожал я плечами. — Будущее, моя дорогая, полностью зависит от нас и от «его величества случая». И хоть в спорте говорят, что везёт сильнейшим. Я просто уверен, что иногда может повезти и не самому сильному, и не самому умному, и не самому достойному.

В субботу 24 ноября я уныло смотрел на центральную улицу города Ростова-на-Дону, которая до революции называлась не то Садовая, не то Большая Садовая, а теперь носила стандартное советское название имени Фридриха Энгельса. За окном ресторана гостиницы «Московская» накрапывал дождь, и медленно проползали троллейбусы и немногочисленные автомобили. Кстати, ни в «Труде», ни в «Комсомолке» и ни в каких других изданиях тот факт, что по числу автомобилей на тысячу человек СССР уступал всем странам Западной Европы, Японии, ГДР, Чехословакии и даже Болгарии не упоминался. Почему вторая экономика мира, если верить статистике, не могла догнать и перегнать по количеству автомобилей на душу населения нищую Болгарию, ответ прост — руки у правительства не доходили до автопрома. Советская промышленность в поте лица клепала пушки, снаряды, танки, патроны и пулемёты.

«Эх, Болгария, жемчужина у Чёрного моря», — тяжело вздохнул я, так как моя поездка на курорт «Золотые пески» в срочном порядке отменилась. Как я и предполагал после победы над сборной ФРГ, тучи над моей буйной головушкой развеялись. К моему вопросу всё же подключился первый секретарь Московского горкома, Виктор Гришин. Как только прозвучал финальный свисток, он позвонил на дачу товарища Брежнева и пожаловался, что футболиста Никонова хотят незаконно перетащить в московское "Динамо' и тем самым навредить всей сборной СССР по футболу. А товарищ Брежнев на радостях, сделал звонок своему любимому зятю, товарищу Чурбанову, и распорядился до окончания московской Олимпиады меня не трогать.