Чтение онлайн

– Та уймись ты, дурило старый! – несмело ворча, искоса поглядывая, осаживала Кузьмича супруга, Терентьевна, по-бабьи жалея невестку, – ишь!.. А ей-то откудова знать… Вам, мужикам, в нонешние-то времена убивать, што с горы катиться… Прости и помилуй нас, Гос-споди… Ступай уже со двора… в свою кузню!..

– Цыц, проклятая!.., – не унимался Кузьмич, притопнув ногой и скребясь в обдерганной выгорами косматой бороде, -я ить, не то, што б каковой антирес… имею!.. Мене за сына, кровинушку мою… обидно!.., -и, незаметно смахнувши слезу, выходил в сени, зычно сморкаясь.

– Поди вона, лучше, кизяков подкинь в духовку… Святой субботы ради… Опара захолонеть… Не подойдут ноне хлебцы-то…

Кузьмич, зло сплюнувши, а затем перекрестясь, молча шел в овин, где с лета были сложены в пирамиды сухие овечьи кизяки, брал пошире оберемок, нес бережно в печь. Открывал закопченную заслонку, сердито всматривался вовнутрь:

– Ничего… Подойдуть. Вона, жар-то каков… Мука ноне дюже ж соловая была, не в пример прошлогодней, – и, слегка морщась от жара, бережно подкладывал в пылающую духовку толстый, как валенок, сухой кизяк.

А сам все в думках, да в думках… Вспомнилось отчего-то, дело прошлое, подзабытое… Как был еще худосочным пареньком его Гриня, да уж больно понравилась ему старшая девочка Солодовниковых, Даша. На год младше Гришки. Девка и вправду, зацвела, распустилась к шестнадцати годкам, што твой цветок лозоревый… Солодовниковы были зажитошные, держали две мануфактурных лавки, мельницу, скупали окрестные земли заимка за заимкой. Хоть и Панкрат Кузьмич тоже в ту пору уже вовсе не бедствовал, кусок хлеба с маслом завсегда на столе… А все ж далеко не ровня. Дружили-дружили, бегал-бегал Гриня… Летал, как на крыльях… Да все кончилось в один момент. Приехал однажды в лето аж с Великокняжеской молодой усатый юнкер, сын тамошнего полицмейстера… Да и увез Дарью в город. Гриня целый год, почитай, что до самого призыва на службу, ходил мрачнее тучи. Почти не разговаривал ни с кем. Отощал, скулы, што у серка матерого, так и ходють ходуном… Все молчком: качал меха, таскал шлак… А то где забурится в дальний угол хлева да и сидит полдня, скучает… Кузьмич даже побаивался, как бы он руки на себя не наложил… А тут и повестка. Завтра ему на службу, а сегодня приехали в гости к Солодовниковым молодые, Даша с мужем, уже красавцем-офицером…

На другое утро Панкрат Кузьмич отвез разом повеселевшего Гришу на станцию, на сборный пункт. Ну, а у Солодовниковых, почитай что через неделю, вдруг ни с того ни с сего пропал зять. Шутка ли, сын самого полицмейстера!.. Нагнали сыщиков со всей округи, искали с неделю, а потом наткнулись на него совсем случайно песчанские бабы, ниже по реке, полоская белье. Под кладкой всплыл, на шее камень пудовый… Сказывали, что и голова проломлена…

Нашлись, подсказали добрые люди – приходили следователи и к Кузьмичу на двор. Да тут же и отстали – Гришки на хуторе на день пропажи солодовниковского зятя уже неделю как не было.

Так никого и не нашли. Дело темное. Разное говорили… Прошел слух, что самый главный жандарм к Гришке в запасный полк ездил, допытывался все… Но так и вернулся ни с чем. А в августе началась война с германцем и всем стало не до того.

И не шел Панкрату сон в руку, все думки всякие лезли в голову. Выходил во двор, глядел в темное небо с мерцающими россыпями далеких Стожар, топтался по гумну, тяжко вздыхал…

За полночь, когда лениво крикнут первые петухи, вставали и свекруха с невесткой, учинять хлеба. А захмелевшее тесто, тяжело наливаясь в томном тепле, щедро вываливалось из широких горловин форм, доставая краями до самого черного подмостья духовки. Вынимали горбатым рогалем горячие формы, ставили на глинобитный стол, раскрасневшимися руками учиняли – подхватывая горячее ползущее тесто и вправляя его обратно вовнутрь формы. Ставили, пока не застыло, обратно, в тепло, молча крестились, закрывали заслонку.

И тоже – и среди ночи все робко пытала сноху между делом Терентьевна:

– Саня, родненькая… Мы ж тебя сроду… ничем… не обидели. Ну, што случилося?.. Аль не сказывал Гриня, аль не обмолвился и словечком? Грех-то на нас какой!.. Убивство!

– Ой, мамаша!.. И Вы туда же… Ничего не сказывал..,– Александра садилась в уголок, стаскивала с головы косынку, простоволосая тихо стонала и в три погибели крючилась, – тошно мне. Под груди как кулаком… давит. К Покровам ждите прибыток, мамаша.

И больше ничего.

А на утро, едва заводил все тот же разговор Панкрат Кузьмич, старуха, злобно зыркая на мужа, как та змея из-под колоды, шипела:

– Цыц ты, проклятый!.. Окстись, иуда… Не видишь, с довеском она… Пропади!..

Шли тягучие, как та закисшая опара, февральские дни, с робко мелькающим между низких туч все теплеющим солнышком, незаметно мелькали недели.

Послеполуденными хлипкими оттепелями робко подкрадывалась на хутор весна. Сосули с крыш темнели, щербатились и становились все длиннее. Работы прибавилось. Панкрат Кузьмич все чаще пропадал в кузне, возвращался домой усталый, злой, молча садился вечерять.

Через хуторок, лежащий в стороне от больших дорог, все ж немало проходило народу. В то лихое время люди от больших дорог все как-то сторонились. То солдатик на одной ноге, другая на деревяшке, то нищая богомольная баба, то сироты, просящие милостыню под окнами.

Сказывали по-разному пришлые: то Ростов с Новочеркасском за красными… То города эти уже опять за белыми… То красная конница разогнала по степи кавалерию белых… То казаки всюду вылавливают и добивают остатки красных бригад… И тогда могильным камнем давила на грудь Панкрата Кузьмича тяжелая неотвязная думка, старик долгими морозными ночами не спал, ворочался и все прислушивался, не подаст ли голос Воронок за дверью, не стукнет ли легонько в окошко Гриша.

С некоторых пор стал он брать с собой в кузню внучка, Петю. Все ж веселей, да и мальцу на пользу. Заметил старый, как живо блестят глубокие остапенковские глазенки, как морщится в своих, детских думках чистый широкий лобик, когда под ударом молота покорно гнется в дугу толстое красное и неприступное на вид железо.

«Ишь! Заприметил, видать, силу огня чертенок! Порода.., – с теплой гордостью думал старик, -глядишь, и сладится добрый кузнец…»

Как-то раз, когда между делом присели перехватить кусок хлеба с старым салом, вытер замусоленным рукавом еще по-детски пухлый рот Петюня, глотнул малость кипятку из закопченной кружки, крякнул совсем по-взрослому и сказал, глядя в упор на деда тихо, но твердо:

– Вы, деда мамку-то… Разговорами такими… Не троньте боле! А то мой… папка как возвернется… К Покровам… Расскажу!

И наскоро вышел из душной кузни.

Панкрат Кузьмич и осовел. Рот раскрыл, да и… Проглотил обратно слово.

Вначале хотел тут же и задать порки мальцу. Уже и руки зачесались а глаза кинулись искать на стене вожжи.

Да потом мешком сполз на колоду и теплая живая волна вдруг накатила на грудь и радостной истомою прошлась по всему телу старика.

– Эк, загнул куда!.. Сук-кин сын!… Ить не смолча-а-а-л, стервец. Наша порода… И в глаза скажеть… И железо любое… через колено перегнеть. На-а-аш.

И, посидев, наслаждаясь своими стариковскими думками еще с минуту, вдруг подскочил:

– Петька, чертенок! Петрушка! Подь сюды! Горнушка тухнет, качай меха!.. Ах ты, Гос-спо-ди!..

Петюня уже тут, на подхвате, силится, тянет на себя меха, толкает от себя… Сопит, а виду не подает!.. Эх, нету веса в детском тельце, слабы еще тонкие мальчишеские руки, не качнут меха как следует. А уж молот…