Чтение онлайн

 Разливая чарки, Антон Иванович вдруг поднял глаза на Владимира:

– Как Ваши поиски? Удалось отыскать супругу? Я слышал, что она… пропала в районе Новочеркасска…

Крестинский смутился. Он никак не ожидал, что Командующему известно и то, что Ольга…

– К сожалению, нет… Не нашел. Никаких следов. Простите, Ваше Превосходительство.

– Ничего. Бог милостив. В любом случае, это делает ей честь. Ведь могла бы…

– Она с пятнадцатого года по госпиталям, Антон Иванович, -негромко вмешался Романовский,– сколько нашего брата перенянчила…

В кабинете повисла неловкая тишина. Наконец, Командующий предложил выпить за Отечество.

– Пафосно? Отнюдь! Вот сколько за все эти годы передумал, а все никак не могу понять, как же мы…, – он только слегка пригубил коньяк и поставил на стол, его глаза блеснули, губы дрогнули, -как же она… Матушка – Россия оказалась-то в такой трагедии, в таком великом несчастьи? Ведь после пятого года, когда вроде бы все успокоилось… Ничто и не предвещало беды. Мне все-таки кажется, доведи покойный Столыпин свои, не скрою – не всем понятные реформы, до логического конца, то и не было бы никакой… революции. Если бы в русской деревне вырос обширный класс зажиточного середняка. Эх!.. А ведь… Красная армия ведь нынче на восемьдесят процентов состоит из беднейшего русского мужика. Которого как раз Столыпин и намеревался свести к минимуму…

– А война опять всех разорила! Да просто не стоило Николаю ввязываться в мировую войну. С голой, простите, задницей! – равнодушно парировал Романовский.

Деникин устало присел, откинулся на спинку глубокого кожаного кресла, тяжко вздохнул:

– И пустой башкой. Его, когда в восьмом году Австро-Венгрия аннексировала Боснию и эту…, Герцеговину, от вступления в войну едва отговорил тот же Столыпин. Хотя Государь, как вам известно, господа, все же успел отдать приказ о мобилизации западных округов. А вот в четырнадцатом Столыпина уже не было… Я вот начинал служить Родине еще при Александре. Но тогда это была… Держава! Какая мощь! Вы знаете, господа, если сказать одной фразою… То, как мне представляется, покойный батюшка нашего последнего царя так разогнал паровоз России, что сынок просто не удержался и… выпал из этого поезда! А все остальное… Только лишь последствия, трагические, непоправимые последствия… И ведь как же правильно говорил про Николая его отцу, императору Александру, умница Драгомиров: « Сидеть на троне может. Управлять державою Российскою не способен!» Да-а-а… Драгомиров, Драгомиров… «Русский Мольтке», как писали о нем немецкие газеты. Талантище! – Командующий высоко поднял указательный палец и потряс им в воздухе, -поклонник учения Суворова… А вот сын у него – полная противоположность отца, бестолковый тип. Его вина в Галицийском разгроме наших армий, господа, в мае-июне пятнадцатого года весьма и весьма немалая… Господи-и, сколько солдатиков тогда положили… почем зря! Эх, да что там!.. Иван Павлович, Владимир Николаевич, жду в самое ближайшее время от вас только утешительных новостей. Вы свободны, господа офицеры.

Несколько задержавшись в дверях, Романовский вдруг обернулся и взволнованно – тихо сказал, глядя отчего-то в упор на красную скатерть стола Командующего:

– Антон Иванович! Ну не будет Думенко сходиться с … Кельчевским! Не будет! Он нас гонит, а не мы его… Да и… нечего делать его иногородним мужикам в наших конных корпусах, где весь костяк состоит из ихних исконных врагов – казаков. Уж простите за прямоту, Ваше Превосходительство!

И, едва заметно кивнув, вышел из кабинета.

В фойе его поджидал Владимир:

– Иван Павлович, а… едемте в Дворянское собрание? Там сегодня выступают московские поэты. Саша Вертинский… Помните:

 «Я не знаю, зачем и кому это нужно,

Кто послал их на смерть… не-дрожащей рукой…»?

Романовский как-то виновато коротко взглянул в лицо Крестинскому, опустил плечи и потупил взгляд:

– Н-нет… Вы знаете…, н-не поеду. Эти строчки, когда их поет сам Саша Вертинский… Они меня пробирают до костей. Дело в том, что… Я был тогда в Москве, когда полегли эти мальчики-юнкера. И нас, боевых, матер-р-ых, -его голос нервно возвысился, стал груб, – вооруженных до зубов фронтовых офицеров тогда по Москве – семьдесят тысяч! Было! Да мы бы размазали по мостовой этих красных запасников вместе с их вожаком… Фрунзе!.. Но…, – он вдруг перешел на хрипловатый полушепот, -никто ж не вышел, кроме этих воспитанных на бескорыстной любви к своему Отечеству желторотых мальчишек! Страшный, непоправимый грех… Вы спросите, почему? И Вам, Владимир Николаевич, любой и каждый ответит сегодня: -А не хотел, мол, воевать за Керенского! Но получилось так… Что надо было идти в бой против большевиков! За Родину! И мы, фронтовые офицеры… Этого тогда не могли понять. А вот юнкера… Они и не думали за Керенского… Какой он негодяй. Они просто, как люди военные, взяли винтовки и… исполнили свой долг! – он достал носовой платок и размашисто вытер проступившие на лбу мелкие капельки пота, – был я и на похоронах тогда, на госпитальном кладбище. Там и правда, одна молодая особа швырнула свое обручальное кольцо в батюшку. Но… Это ее кольцо, Владимир Николаевич, оно … Упало у меня в душе. До последней минуты оно будет жечь меня, как… язва дно желудка и… я буду его носить и… помнить. Простите меня… За ненужную пафосность… Вы… Поезжайте, голубчик, сами.

Уже в новогоднюю ночь наступившего тысяча девятьсот двадцатого года, оседлав железнодорожную ветку Лихая – Морозовская – Царицын, Конно-сводный корпус Думенко и девятая армия красных заняли станцию Лихая и, начисто вырубив штаб пятой дивизии Донской армии, ускоренным маршем пошли на Зверево, преследуя противника.

Что-то дикое, степное, татарско-монгольское было в этом стремительном, непредсказуемом движении и белое командование, привыкшее воевать по титульным , отполированным в военной науке законам стратегии и тактики, все чаще стало пропускать точные и мощные удары красной конницы, ведомой, к их стыду, вчерашними вахмистрами и пехотными прапорщиками…

На неширокой степной речке Кадамовке, затерявшей свои глинистые берега среди глубоких январских снегов, корпус Думенко с ходу разбил четвертый Донской казачий корпус генерала Мамонтова, а группа Голубинцева, стоявшая наготове всего в трех верстах, в хуторе Мокролобовском, по непонятной причине вдруг уклонилась от боя, быстро снялась и ушла на рысях в станицу Бессергеневскую.

На Рождество, в лютые морозы и при сильном восточном ветре на дальних подступах, на крутых высотах близ станции Персияновская завязались первые ожесточенные бои за Новочеркасск.

Эти высоты являлись последним естественным рубежом перед столицей белого донского казачества. И стояли на их обороне отборные белоказачьи войска.

Комсвокор задумчиво обвел взглядом белую равнину, сверкающую до боли в глазах на крепком морозце выпавшим ночью обильным снегом. С только что захваченного колпаковской разведкой холма, откуда ночью было сбито боевое охранение вражеских пластунов, открывался отличный обзор на прилегающие окрестности. Впереди белой широкой горой виделась высота 403, занятая пластунами Донской армии и у подножия которой строились, паруя на крепком морозе, густые полки вражеской конницы. Второй сводный и бригада имени Блинова подтягивались сзади и разворачивались для атаки в белой туманной низине, пока невидимые для противника. За ними Думенко поставил Донскую и Горскую бригады для атаки высоты в случае, если конница погонит кавалерию Сидорина. В случае же отхода своих конников, бригады пулеметным огнем должны были встретить преследующую казачью лаву. И даже если бы и они не сдержали атаку вражеской конницы, за боевыми порядками думенковских бригад встали в глухую оборону две пехотные дивизии с артиллерией и отдельная бригада.

Спина Панорамы, комсвокоровской кобылы, подрагивая, стала покрываться белым пушистым инеем и Гришка заботливо накинул на нее попону, бережно вынув ее из подсумка на своем седле.

– А где ж ее попона? – пробормотал Мокеич, думая о чем-то своем и не оборачиваясь.

– Так ить… сушатся, все три, Мокеич! Не успевают за тобой, ты нынче больше носишься, чем стоишь…

– Молодец, благодарю за заботу…, -не отрывая глаз от окуляров бинокля, проговорил комсвокор, – А примета это плохая, Гриша. Свою попонку отдавать… Береги нынче Воронка.

Тем временем в колышущихся рядах кавалерии белых взметнулись знамена, сверкнув на январском солнце золотыми наконечниками. Думенко тут же послал вестового к наштакору Абрамову с приказом корпусу и бригаде блиновцев атаковать противника немедленно.

… – Ну што, Григорий, окропим нынче этот молодой снежок? Винцом… молодым да красненьким?.. Не соврали колпаковские … А-га-а… Вот они, голубчики, рядком стоять. Под парами стоять, небось драпать собрались… Ну и… спасибо тебе, Сидорин за такой подарочек!.. Вот што, Григорий, – Думенко деловито оторвал глаза от окуляров бинокля и, продолжая настороженно всматриваться в белую низину, раскинувшуюся у подножия только что взятой высотки и упиравшуюся вдалеке в железнодорожную станцию с едва различимым в сыпящемся с неба мелком снежном мареве зданием вокзала, – скачи-ка ты немедленно к партизанам. Пускай они… Надо им взять вот этот хуторок…, -он на весу развернул карту-пятиверстку, – Жирно-Яновку. Там на станции, во-от она, Нор-кинская, -он ткнул карандашом в точку на карте, – надо немедленно взорвать пути!.. Иначе сбегут наши бронепоезда! Запомнил, кузнец? Пулей лети!

И, когда Григорий был уже в седле, едва сдерживая застоявшегося на морозе заиндевевшего Воронка, крикнул вдогонку:

– Скажи комбригу партизанской чтобы скрытно шли! Без шума! Иначе упустим! Они под парами!

Сквозь свист ветра в ушах вдруг явственно услыхал Гришка звонкий веер пуль над самой головой. Холодок прокатился по спине. «Эх! пулеметчик гонится!.. Хос-с-поди, помилуй!» – и тесно пригибался к секущей лицо мокрой конской гриве все ниже. Нырнул под насыпь, пули звенькнули пару раз об рельсы и отстали.