Чтение онлайн

– Знаю,– Гришка, смахнувши рукавом легкий снег со скамьи под окошком, присел, глубоко вздохнул, выпуская клубы дыма, -ты… выжил –то как? Вас же тогда с… Черевиченком… трехдюймовым накрыло, одна воронка…

– Выбрался к утру, когда очухался, контузия, ничего не слышу, а так – целый. Черевиченка нахрен… на кусочки разнесло, так я его… ну, то, что осталось… там же и погреб. Пошел к своим, на станцию. А там уже бой идеть, -он то же присел рядом, опустил голову:

– Ты вот што, Гриня… Я не со зла, ты не думай, –он поднял голову, зачем-то осмотрелся, но в темноте только редкие мелкие снежинки, поблескивая, лениво сыпались с черного бездонного неба, – мы когда в Котельникове стояли, та… кажись, на Троицу, сдался к нам молодой казачок один. Сенька звали, вроде. Так он… На тебя указал…

– Што… Што он указал?! –Гришка вдруг резво подскочил, хмель с него как ветром сдуло, он затрясся, схватил Митрофана за плечи, развернул к своему лицу:

– Говори! –прошипел испуганно, воровито озираясь. Крупные капли пота вскипели вдруг на его лице.

Митрофан спокойно убрал его ладони с плеч, поднялся, твердо сказал:

– Как ты… Белым продался. И комполка… Гаврилова…, как ты, Григорий… , нашего Гаврилова… шлепнул своей рукой…,-он отвернулся, шмыгнул носом,– да тока ты не боись. Не сдам! Окромя меня теперя про энто никто не знает. Тех уже нету, хто… А ты… Батю благодари…

Помолчали. Гришкины глаза вдруг заблестели, забегали, он выдавил:

– Со мной… пойдешь?

Митрофан отвернулся, ничего не сказал.

Дверь в сени скрипнула, показался в одной старой кацавейке на исподнем Панкрат Кузьмич:

– Пошто мерзнете? Ночь-полночь! Тебя, Григорий, уж заждалися… Кой хто!! –выдохнул он. Постелила, небось, давно… Ждеть! Ступай, я Воронку сенца и сам подкину… Да и тебе, Митроха, отдыхать пора. Завтре с Песчанки лобогрейку нам привезуть, там работы хва-а-тить…, -и, еще что-то ворча себе под нос, прошел, покашливая, оставляя след на свежем снежку, в нужник.

Митрофан повернулся что-то сказать еще, но Григория уже не было. Вздохнул тяжко, бросил в снег окурок и прошел к себе в низенькую пристройку, где ему определил жить с самого первого дня хозяин. Лег в гимнастерке, как был. Немного поворочался, озяб. Подложил сухих дровишек в печурку и под ихний веселый перетреск тут же заснул.

Старик, несмотря на тягучее нытье в суставах (к теплу, видать!), поднялся, кряхтя и охая, еще до скупой январской зорьки. Вышел во двор, потоптался-потоптался, услыхавши возню и негромкий говор в конюшне, прошмыгнул туда. Там Гришка уже в полном снаряжении, при шашке и карабине, затягивал подпруги, приговаривая Воронку на ухо что-то ласковое.

– Аль трогаеся ты уже, сынок? Пошто ж так, до зори?

– В степу беляков еще полно, –буркнул Гришка сердито, – шайками бродять, как неприкаянные. До свету надо мене на Мечетку выскочить, папаша.

– А ты…, -сперло у Кузьмича дых, – хучь.., попрощался?

– Детишков будить Саньке я и сам… не велел, -Гришка скупо улыбнулся, тут же упрятав улыбку в мокрые усы, -а мамаше поклон Вы сами передайте. К Паске прибуду еще, вот займем тока Новочеркасскую. Город энто больно зажитошный, уж я подарков вам на всех навезу!

Он вывел гарцующего от утреннего морозца жеребца из конюшни, слегка приобнял старика, придерживая звякнувший эфес сабли, лихо вскочил в седло.

– Ты…, ты скажи мне…, сынок! –Панкрат Кузьмич ухватился рукой за повод, проглотил сухой ком, смахнул навернувшуюся слезину, -ты вот…, кады гром, к примеру, гремить…, али там…, пушка гахнеть…, все одно, уже… и не хрестишься, али как? Анти-рес имею!..

– Нам, папаша, -Гришка, скупо усмехнувшись в усы, чуть наклонился, еле сдерживая хрипящего Воронка, -коли громов бояться, то и вовек воли не видать! Вы… прощевайте, коли што!

Жеребец, упершись в снег передними чулковатыми ногами, вдруг присел чуть и понесся вскачь, в сереющую быстро темень.

– А молотобой-то… у Вас… знатный, папаша! –услыхал Панкрат Кузьмич уже сквозь глухой топот, удаляющийся в едва светлеющие скупые сумерки.

Старик перекрестил ему вслед, тяжко вздохнул, потоптался, стукнул пальцами в покосившееся окошко Митрохе:

– Подъем, служивый! Хто рано встаеть, тому и Бог подаеть… Ныне горнушка-то наша напрочь застыла, небось…

Когда самовар сипло запыхтел, достал с полицы початый пирог с капустой, порезал на себя и Митрофана. Того все не было. Взял было с пыльной полки, отодвинувши цветастую занавеску, вчерашний недопитый полуштоф, повертел-повертел, да и поставил бережно на место. Недовольно бурча себе под нос, накинул старую кацавейку, вышел в сени, долго возился с валенками, едва согнувши прохватившую поясницу, вышел во двор. На гумне старый кобель вдруг тоскливо и пронзительно завыл в уже лениво сереющее низкое небо.

– Цыц ты, лихоимец! Кабы и… сдох ты ноне!.., -топнувши ногой, незлобно прикрикнул Кузьмич, -еще навоешь каку беду… Тьфу, холер-р-ра…

Толкнул ладонью дверь в пристройку:

– Митроха! Подъ-ем, служивый! Выходи строиться… Э-хе-хе-хе-е… Што, видать, тяжела головушка… А я…

Молотобой лежал на полу, раскинув врозь руки и неестественно выгнувши шею, широко распахнувши матовые глаза. Напротив сердца из голой груди запекся уже кровавый ручеек. Разорванная гимнастерка держалась на одном плече. Красный до самого замка штык валялся рядом.

Старик со стоном, ухватясь за левую сторону груди, опустился по косяку двери на пол, уронил, как неживую и обхватил белую голову руками. Набегающий ледяной утренний ветерок лениво трепал тоскливо скрипящую засаленную дверь пристройки.

…Почти до полудня, словно уходя от погони, гнал Гриня Воронка нещадным наметом, придерживая только на раскисающих под несмелым январским солнышком склонах засыпанных снегом степных балочек.

В степи – ни зги. Только изредка глухо громыхали орудия где-то с северо-запада. Да стаи ворон, сбиравшиеся к теплу, гортанно галдели над головой.

Сладко тлели горячими угольками где-то в самой глубине его груди ночные Санькины ласки:

– Соловая я, Гришенька… Ноне. Рожу вот теперь тебе… под самые Покрова… ишшо… сынку. Али доню… – и жарко целовала, целовала, целовала, щедро изливая ему на мокрую грудь свои истосковавшиеся бабьи слезы.

– Што же…, -ворковал в ответ захмелевший и оттаявший от войны да разлуки Гришка, – рожай, што ль… К Покровам, дасть Бог, и я уж прибуду… Кончим войну…