Чтение онлайн

Помолчали. В печи весело трещали дрова, за дверью, наглухо обитой толстой драной повстиной, то и дело слышалась какая-то возня, вскрики, дружный смех многих глоток. В степи разбиралась пурга и тонкое ее пение уже струилось в хату из-под соломенной крыши.

– А может, ты уже и в коммунистах состоишь, Семен?!

Буденный виновато поджал под табурет ноги в новеньких, вспотевших в жаркой комнате, яловых сапогах. Пробасил в усы:

– Правильно… Самооборона. Оно гуртом как-то спокойнее… тады… було. А в коммунисты ты мене, Боря, покуда не записывай… К жидам… Я волю люблю. Не того я поля ягода!– возвысил он голос.

– Вот! Я ж тебя знаю, как облупленного!.. Ты ж ни слухом… Ни духом, -Борис вдруг тяжело и мучительно закашлялся, зло схаркнул в платок, скомкав, быстро бросил его в поддувайло печи, -и не собирался в ихнюю коммунию… Ты ж до войны… собственный конный заводик… ставить собирался…, -он поднялся, встал позади Буденного, положивши тонкие сухие руки ему на широкие плечи, -офицерам скакунов гонял…, рублик к рублику откладывал… Глядишь, и могло быть, стал бы ты рано или поздно и милли-он-щиком, а, Сеня? Скакунов бы по выставкам возил… Господа, господа-а-а!… А какого конного завода сей жеребец? А Буденновского завода, мадам! Делайте ставку!.. – съязвил Борис, слегка улыбаясь тонкими бледными губами, -ежели бы, к примеру, не ихний переворот в Питере… А? И денежки твои тю-тю-ю… не пропали в банке?

Буденный тяжко вздохнул, задумался, поминутно хмурясь, морща широкий лоб в каких-то своих мыслях. Поднял снизу вверх голову:

– Вот шо я тебе скажу, Боря… Я ить…, хучь на пяток годков, да старшее тебе. Та и в званиях мы… вахмистры оба. Хучь ты и любитель пощеголять в есауловском кительке да с золотыми погонами! А я ить… и с хунхузами повоевать успел… , и с турками, и с немаками. И довелося с самим царем, вот как с тобой, за ручку… ,-он резко поднялся, было видно, что горькая обида жабой гложет его нутро, -не-не… все как есть, я на твою правду не обижаюся… Та тока вот… што скажу тебе… , Борька. Ить той красивый поезд… давно ушел, господин есаул!.. Другие составы теперя громыхають по нашей рассейской рельсе… И мы… теперя с тобою… с энтим исделать ничего не могем. И теперя нам с тобою, хучь на передок, хучь на подножку последнего вагону, а заскочить надобно. И удержаться! Иначе – каюк!

Он шумно прерывисто дышал и Думенко видел, что хочет Семен сказать еще что-то, да не решается…

– А давай мы, Борька…, выпьем с тобой за наш третий… со-цалистический? –Буденный слабо усмехнулся и взялся крупной с узловатыми пальцами ладонью за вспотевший стакан, -Гришки Шевкопляса… полк?

Борис отвернулся к окну, глухо проговорил, глядя в никуда:

– Семен…, слухай, што я тебе тут скажу. За мою голову Деникин миллион даеть. А тут… у своих, тоже скоро расправа будеть… Не нужны им такие, как я… Раньше были нужны, когда Республика на волоске висела, а теперя… Ежели завтра… аркан на шею накинуть, да поволокуть… Выручишь? – Борис заблестевшими глазами пытливо всматривался в старого боевого друга, -тебе ж тока свистнуть… У тебя в Первой конной больше половины состава – мои бывшие хлопцы… А тут жиды скоро всю власть все равно заберуть… Мы кровь проливаем, а они, суки, потом править будут?! Поддержишь?

Семен вскочил, как ошпаренный, зашипел, пугливо озираясь:

– Дурак ты, Борька! Да… Деникин нас с тобою на первой же березе тут же и повесит! А Краснов с Улагаем, каковых мы с тобою… потрошили?.. Што, усе нам с тобою возьмуть и простять, как батюшка на духу? Да и тут… Уже прощения тады… не жди!

– Я не собираюсь… К белякам, Сенька, – устало бросил Борис, отвернувшись и отрешенно глядя в зашторенное окошко, -как же я там… к примеру, с Красновым… Они ж, мою Марфушу… порубали беременную… Батя… замучен. Рази ж такое… прощается? Да я, ежели где доведется встренуть того же Краснова… кадык ему выну!..

Но Семен уже быстро вышел, на ходу набросивши парующий кожух на широкие плечи и не прощаясь. Хлопнула, как винтовочный выстрел, дверь. Через минуту раздался дружный удаляющийся топот многих копыт.

Разлитая в мутные стаканы водка так и осталась нетронутой на столе. Кипяток то же – давно остыл.

– Ишь, герой! Пол-дивизии его охраняють…,– невесело вздохнул Борис. Он склонил голову, глубоко задумался. И когда ж это про меж ним и Семеном первая черная кошка пробегла? Вроде вместе пошли, дрались, как черти, часто друг друга прикрывая и из лап верной смерти выручая. Сенька тщеславен и очень обидчив. Чуть што – револьвер выхватывает. Когда? Может именно тогда, жарким летом восемнадцатого под Чунусовской, когда после жестокого боя не хватало подвод, чтоб вывезти всех раненых, а у Семена его жена со своими пожитками в обозе занимала целых шесть телег… Борис тогда просто приказал сбросить и жену, и скарб, и раненые были спасены. Сенька тогда тоже в горячке свой револьвер выхватил, хлопцы на руке повисли, не дали… Затаил, видать, Сеня обиду, а с ней и камень за пазухой… Разошлися пути-дорожки… Семен к комиссарам прочно прилип… А комиссары явно ведут не туда: из одного ярма едва выбрались, так тут же в другое лезем… Троцкого как послушать…. Трудовые армии… Никакой личной собственности… Обобществление огульное… вплоть до баб… Э-эх, мать – Рассея! Куда ты, убогая?..

Нет, надо от этой горькой думки тикать, пока не поздно…

– Григорий! Поди сюды, сокол, -он устало присел на край топчана и, отчего-то добродушно улыбаясь, оглядел, щурясь, ввалившегося Гришку с ног до головы, покачивая головой:

– Я за тобой малость подсмотрел… на станичке, под рощицей. Ну, када мы на их разведку напоролись… Ты где так рубить намастырился, по-казачьи? Из-за левого плеча? И на кой тебе такая песня… драгунской-то шашкой? – он по-простецки уселся на топчан, подобравши под себя голые пятки, устало улыбаясь и всматриваясь в побледневшее отчего-то разом Гришкино лицо.

– Та-а…, -растерялся тот, виновато озираясь, -рубаю, как могу… Ни один пока не ушел. А што, Мокеич?

– Эх ты, дурья твоя башка!.. А тот, которово Хромов подстрелил? Он бы тебе точно пол-башки снес… Левой рукой! Как ты шашку вынимаешь? Ты так себе рано или поздно и руку отхватишь. У тебя ж шашка-то драгунская, с гардой! Ее и вынимать-то нужно не из-под руки, каковой ты коня своево сдерживаешь, а из-за руки, из-за левого локтя, ты разницу видишь, кузнец?

Тут он вскочил с топчана, сжавши губы и слегка хмурясь, завел левую Гришкину руку так, как будто бы тот на коне перекинул ее с поводом на правую сторону луки седла, правую завел за локоть левой и крепко сжал ее ладонь:

– Вот он, твой ухват! И не клади ты большой палец на обушок клинка, отцепят тебе ево! И не руби сплеча да из-за левого уха! Ты так и пять минут… в хорошей трепке не проживешь! Выдохнешься! Затяжной бой, он не для казаков… У них и шашки не расчитаны на сшибку с другой шашкой. Они так рубят отчего? – он опять присел на край топчана, живо блестя глазами, -оттого, брат ты мой Гриня, што казачья шашка гарды не имеет, только конек оставлен, да и то не у всех! И первый же принятый удар грозит казаку остаться без пальцев, стоит тока скользнуть стали по стали!

– А как же рубить-то, Мокеич? –притворно виновато промычал Гришка, – в трепке –то не особо и думается…

– А ты присмотрись, как мы: наотмашь! Вознес клинок из-за левого локтя на прямой руке и всей грудью опускай ево! Помогай руке! И завсегда жди от ево удара или тычка с левой руки! Сам учись с обеих рук работать! С закрытыми глазами перекидывай клинок! Эх, ты, босота-а-а…

Он устало прикрыл глаза, склонил голову на толстую серую повсть, сложенную вчетверо заместо подушки. «Шашки-то у нас драгунские… А где сами драгуны? В седле – мужичье, кузнецы да слесаря. Казаки с малых лет лозу рубят, руку набивают, у них удар страшный, режущий… Так и похваляются иной раз: взрезал я ево! А у нас? «Пролетарий! На коня!» А он и держит шашку, как вилы или молоток… Семен, тот быстро освоился, стал в строй каждого эскадрона во второй и четвертый ряды за своими горе-рубаками просто ставить застрельщиков с револьверами… Налаживает, как он любит похвалиться, взаимодействие кавалерии и пехоты… Есть, есть в этом резон. Иначе против казачьей лавы, где каждый рубится с детства, нам никогда не устоять…»

Комсвокор тяжко вздохнул, открыл глаза, слащаво улыбаясь, поднял голову:

– Гри-ня… Веди-ка, ты, братец, энту… кралю.

В проеме двери через минуту выросла стройная женская фигура, стыдливо закутанная в тяжелую мокрую шаль с ног до головы. Крупные мохнатые снежинки быстро таяли на ее покрытой шерстяным серым платком голове.

Глава третья

Ольга, теряя последние силы, до крови кусая сухие треснувшие губы, все силилась вытянуть стонущего в беспамятстве полковника с линии огня красных. Бой уже откатился вдаль, в сверкающие на колючем морозце дальние камышовые заросли Тузловки. Долетавшие сюда шальные пули сочно чвакали в мокрый снег, изредка рикошетя от кладки стены изрядно разрушенного старого купеческого дома. Полковник, крупный мужчина лет сорока, раненный навылет в грудь, влажно хрипел, что-то мычал бессвязно, упирался в мерзлую землю иссеченными ладонями. Наконец, она свалила его под спасительный, побитый осколками плетень, села в снег рядом, тревожно озираясь и едва переводя дух. Поправила сбившийся набок платок, вытерла лицо и слезящиеся от едкой гари глаза. Ухватила горсть сухого снега, кинула в рот, обжигая горло спасительной влагой. Бой удалялся. Заметила, что из-под перетянутой жгутом культи его оторванной ноги снова брызнули струи ярко-красной крови, дымясь и тяжело проваливаясь в закопченный снег.