Красное колесо. Узел 2. Октябрь Шестнадцатого. Книга 1
Шрифт:
– Как с какого? Спасать народ!
И сказала бы дальше и объяснила бы непременно – да позвонили в дверь. И – бросилась старшая дама встречать вестника!
Но, по своей ширине, цеплялась за стулья, да и не ближайшее было её место к коридору. А младшая дама, как подпахнутая ветром – откуда силы вернулись? – порхнула и – первая!
Нет, не первая. Уже была там Вера. И открыла.
В кепке, загнутой как ветром, в кожаной куртке, входя, ожидаемый вестник Необыкновенного сам удивился:
– Вы??
Чт'o он там принёс – лицо его не пылало, не кричало, не раздиралось, длинноватое крупно-упрощённое лицо. А увидел Веру – удивился:
– Здесь??
И сняв кепку с гладких тёмных волос на пробор, приподнял узкую белую руку, открывшую ему.
Поцеловал.
Но дальше сразу много нахлынуло дам:
– Что?? Где??
– С Выборгской? А в город не пошли?
– Невский не захвачен?
– Тогда рассказывайте по очереди!
– Тогда раздевайтесь – и с самого-самого начала!
Что-то косоватое или угловатое было в его движениях, может от медленности, – куртку снимал, и одна рука долго с другой не выравнивалась, – от медленности, так не подходящей к этому случаю. Тужурка на нём инженерская, в петлицах – скрещенные молоточки или что там у них.
Он даже не знал, в чью квартиру пришёл, он только сейчас прочёл на медной пластинке и думал – не ошибка ли? Вера успела шепнуть ему. Он ещё глазами ожидал хозяина, а вместо него – Ободовский наконец, но уже накоротке:
– Проходи, проходи, Миша. – И руку пожимая, невольно тише почему-то, а может от этого разноголосого крика: – Серьёзное?
Дмитриев ещё тише, большеглазый, тёмный:
– Очень.
Очень! Очень! – всё равно слышали дамы, и обгоняли его и предваряли остальных. А Ободовский ввёл его в столовую:
– Господа! Инженер Дмитриев.
Не стал он обходить здороваться, таково нетерпение было общее, кто сел, а кто и нет, кто к столу внаклон:
– Пожалуйста! Пожалуйста! Рассказывайте!
– Ждём и слушаем!
– Только по порядку, по порядку! – предвкушали.
И Дмитриев тоже не сел – остался при стене, близ коридорной двери, да так, кажется, и удобней рассказывать девяти человекам. Он и стал косовато: на одной ноге тяжесть, и плечи неравны. И голова наклонена.
Он сам, кажется, не охватывал, откуда ж, если «по порядку».
– Н-ну… Вообще по заводам никаких забастовок не было всё лето, сентябрь, октябрь… Но последнее время среди рабочих какие-то странные слухи. Такие упорные, как кто-то их специально распускает. То будто на какой-то фабрике, а точно не называют, рухнуло здание и несколько сот задавило. То на каком-то заводе будто бы взрыв – и тоже несколько сот. Спрашиваешь: а – на каком? Я вот с одного на другой езжу, и на Невскую сторону, и на Нарвскую, и на Выборгскую, – нигде не было. Не верят. То больше: что в Москве общее восстание, и полиция отказалась подавлять, и войска отказались. Приехал с московского завода знакомый, а там, говорит, наоборот: будто в Питере восстание, и Гостиный Двор разгромили, разграбили, и полиция не мешала. И даже листки пошли – о том же… Последнюю неделю такое напряжённое настроение: лист железа упадёт, грохнет, обычное дело, а сейчас – бросают станки и толпятся к выходу: может, уже обваливается? Тут ещё слухи, что на днях опять призыв и будут учётных брать. И белобилетников проверять.
Так, так, но – на Выборгской что?
– А на Выборгской – самые высокие ставки, самый лучший подбор квалификаций. От этого – уверенность, что их не разочтут, в армию не возьмут. От этого и самый большой задор: нам всё можно! И к полиции – тоже злее всех Выборгская сторона. С Эриксона из окна если вылетит железная плитка, то не куда-нибудь, а – по затылку городовому. От рабочих – к солдатам передаётся: в запасных полках есть рабочие здешние, да солдаты с работницами гуляют, всё это связано. Вот ведёт унтер команду солдат в баню – мимо постового так не пройдут, кричат из строя: «Фараон! Харя!», и все смеются, а городовой только утирается, что ему делать?.. С этого четверга – на Эриксоне, на Новом и Старом Лесснере – летучие митинги, как обычно: при выходе со смены делают пробку и кричат. В пятницу Старый Лесснер после митинга не разошёлся, а пошёл к Финляндскому с марсельезой, там их рассеяли. На Минном кричали: «громить купцов, товар прячут!». Это сейчас легче всего зажигается: если лавочники – мародёры, так бить лавки – законно! А сегодня утром на Минном забастовала дневная смена, и вышли три тысячи человек с марсельезой на железнодорожное полотно, сели…
Три тысячи? Да с марсельезой? Нет, тут что-то есть, не зря его ждали.
Чтобы толкнуть, чтобы всё толкнуть – только ведь и нужен один такой эпизод. Как рождается лавина: от Выборгской – Питер, от Питера – вся Россия!
Дмитриева и самого забирало. Да он и пришёл-то вовсе не спокойный, теперь разглядели, это бывают такие люди, их волненья даже не заметишь: не тонкая, не светлая кожа, грубоватые губы.
– А – какие требования? – спросила старшая дама.
– Да вот… – никаких, – Дмитриев мрачно.
Никаких! – даже леденит. Вот это уж самое серьёзное, когда и разговаривать не хотят!
– А днём сегодня – Рено, человек с тысячу, среди работы вышли – и пошли по Большому Сампсоньевскому. Несколько человек забежали в Новый Лесснер, тоже подбивать на забастовку. Их там арестовали, но забастовка всё равно началась – и тоже пошли по проспекту. Сначала спокойно…
Только не по виду Дмитриева.
– …А все они рядом, Русский Рено напротив Нового Лесснера. И тут же, против Рено – бараки 181-го запасного пехотного полка. И когда, уже часа в четыре, Новый Лесснер пошёл по Сампсоньевскому, как раз мимо казарм…
Заводские корпуса, тёмно-кирпичные,
как они видятся поверх высоких кирпичных оград.
Те неуютные здания, где мы не бываем, культурные люди, там делать нам нечего.
А – есть они. Высятся. Тянутся.
Неясный шум.
Ниже.
= Из проходной вываливают, вываливают рабочие…
И идут по улице
скучной, каменной, окраинной,
безпорядочно, не строясь в демонстрацию, ещё и сами как бы не решив, зачем и куда они, а —
несёт их!
Говор безпорядочный.
Кепки, кепки, картузы… Иногда – и котелки.
Дублёные куртки с барашковыми воротниками, осенние пальто, тужурки, плащи… Черно-серое.
Лица – все бритые, бритые, молодые и старые, редко у кого борода или усы (но – щегольские). В этой ли бритости, в сходстве одежды – сравнены возрасты, сравнены личности.
И несёт их – с заботой общей. Несёт, а весёлых нет.
= А там дальше на улице —
полицейский патруль: с десяток пеших городовых,
ближе они,
в чёрных шапках, чёрных мерлушковых воротниках, в туго подпоясанных шинелях, с шашками, револьверами, снабжены изобильно, справные молодцы.
И околоточный надзиратель – в сером офицерском пальто, с узким ремнем.
Ещё ближе.
У всех – оранжевого немного: плечевые жгуты городовых, тесьма петлиц, у околоточного – кант погонов.
Чем вот – другие лица полицейских? А – совсем другие. Больше усатых? Больше мордатых, где их набрали? А главное: чувств – никаких, а – каменная служба.
Околоточный, галуны серебряные, рукой взмахнув,
дальше они,
= команду подаёт.
Мы не слышим её.
Да ведь кучка их! – а пошли, пошли сюда строем!
Могут! Закон! – вот что они. Поди-к не послушайся…
Строем идёт на нас команда! Всего десяток, а – давительно идёт!
Боязливые голоса: что не попрёшь, надо заворачивать.
= Перёд толпы. Сплочены тесно, молодых больше.
Всё-таки вперёд не шагается. Начинают пятиться,
но – запевает рядом невидимый дерзкий одиночный голос:
Богачи, кулаки жадной своройРасхищают тяжёлый твой труд!Пятятся, отступают. Не подхватывают.
Не подхватывают, но песня – действует: сознание горькое от этих слов, лица – жёстче.
А рты на экране – молчат.
Но невидимых присоединилось два-три голоса:
Твоим потом жиреют обжоры,Твой последний кусок они рвут.Ну, не последний кусок, уж таких измождённых не видно. Есть – и с важностью уважаемых мастеровых. Кто распахнут – в пиджаках, есть и с белыми сорочками. А – верны слова песни! – вот так и чувствуем: рвут последний кусок, и только песней докричишься. Давай, давай, братцы!
= А полицейский десяток – ближе. Марширует – подавительно.
Околоточный подхватистый что-то увидел среди нас, кричит:
– Военнослужащие! Выйти из толпы! Взять в сторону!
= В толпе-то, оказывается, несколько солдат затесалось, выздоравливающие! на них узды никакой!
Перевязанный по уху,
рука на бинтовой подвеси, георгиевский кавалер.
И ещё. У вас – служба, а у нас? Кровь кто проливал?
Голос околоточного, близко, резко:
– Военнослужащие! Последний раз предупреждаю!
Перевязанный по уху – распущенный парень, отвечает всем ртом и лицом,
нам не слышно,
а видно, крепко ответил: хохочут рядом!
Хохочут! Осмелели!
Теперь видно и запевалу: длинный, худющий, без шапки (обронил?), волосы раскиданные. Лицо истянулось в усилии за всех, рот вперекрив, кадык так и прыгает:
Голодай, чтоб они пировали!Голодай, чтоб в игре биржевойОни совесть и честь продавали…И – не зря! Начинает перениматься! Запаляет сердца песня, ярее всяких уговоров! Уже и в дюжину глоток ему помогают, кричат через песню своё душевное:
Голодай, чтоб они пировали!..= А полиция – шашки! обнажила!
И – наступает!
Шашки? ещё не значит – рубить, может – и плашмя разгонять, как повернут. Но лица у городовых – хоть и рубить, не дрогнут.
Околоточный – как в бою:
– Нижние чины! За мятеж будете арестованы!
= Всё ж – оседает толпа, подаётся. Страшно. Подбодряют друг друга теснотой, плечами, множеством,
да и голосами, напев марсельезный, а слов не зная, один запевала рвёт до надрыва, отчаянно:
Царь-вампир из тебя тянет жилы!Царь-вампир пьёт народную кровь!Солдат с крестом георгиевским мрачен, руку больную зажали, – а не уйдёт! Не на того напали!
= Но… и шашки! шашки поднятые идут! Страшно!
= Пятится толпа, проиграно дело…
Отступает косовато, жмётся к забору какому-то, дощатому, низкому, высотой аршина в полтора.
Из сил последних, как последнюю песню в жизни, ведёт запевала:
Ему нужны пиры да палаты,Подавай ему крови твоей!= А полиция – уже вплотную!
во весь экран
передние! Плашмя? или рубя?
Что у этих леших разберёшь?.. Шаг на нас!
Шаг на нас!
Лица чужие: над нами смеётесь? так и мы вдарим!!
Экран пошире.
= Пятимся, нет дураков под шашки. Вдарят – и побежим. Тысяча – от десятка, так уж сила ломит. Передним-то лише всего, задние – в безопаске…
Все голоса упали, нету.
Шаг! Шаг! От забора оттесняют рабочих, очищают вдоль забора. Продвигается полиция с поднятыми шашками.
Но последний голос отчаянного запевалы:
На воров, на собак, на богатых!Да на злого вампира-царя!Ах, к сердцу!
И – опять, опять попыхало глухими голосами, как дрова сырые заняло.
И – остановились! Нельзя нам бежать. Побежим – уже мы не люди…
И зло веселеем в отчаянной песне, эх, нечего терять:
Бей, губи их, злодеев проклятых!Засветись, лучшей жизни заря!У забора так и сошлись встречными клиньями: передние из полиции и передние из толпы.
У вас шашки вскинуты? А у нас кулаки выставлены. Да глаза выворачиваются от люто-родных слов:
Бей, губи их, злодеев проклятых!= У полицейских – песни нет. Им песня и не нужна, у них – команда! Первый злодей околоточный:
– Бей плашмя!!
И – ударили!
У-дарили!
Ай, кому по голове, это силища!
И – ухатому тому солдату, да!..
Потеснились, попёрли, поваливаемся,
повалили назад!.. Ну, куда тут…
И – пошла полиция вдоль забора.
Самый широкий экран.
= С поворотом распахивается перед нами долгота этого низкого забора,
а за ним – плац!
А на плацу – маршируют солдатики,
правда, с палками вместо винтовок.
= Кто – строевую ходьбу,
= кто – ружейные приёмы. Ученья – с унтерами, без офицеров.
Не то что ружей, они и шинелей носить не умеют, а туда же – солдаты.
Ученье ученьем, но замечают,
замечают, чт'o здесь, сюда поворачиваются,
и даже, по произволу покидая расхлябанный свой строй, идут,
идут сюда,
да – с палками, как были!
да с палками!! А одеты – армия, сытая, здоровая:
– Не сдавайтесь, мастеровые!
= Полицейские с поднятыми шашками застыли, не бьют.
И околоточный тоскливо ищет глазами:
панорама плаца
за забором невысоким, в полтора аршина
сколько их! – сотни, сотни. Кто – занимается, кто – сюда смотрит, кто – идёт. А офицеров – как вымело, нет. Сами, одни, с унтерами, такими же.
= Но – забор. Стоит забор, отделяя.
= Городовые – ещё со взнятыми шашками.
Околоточный – один! Озирается: один за всю российскую власть, вот сошлось!
А рабочий передний клин – растаял, оттянулся, ещё несколько стоят, как ототкнутые, согнутые, к земле,
к земле молодой подмастерье клонился, клонился,
да выворотил булыжник!! да через несколько своих голов —
в голову городовому! Шибануло, откинуло, шашка опала, шапка слетела и —
кровь!
И команда:
– Руби!
У-дарили!
Кровь!
Панорама:
бегут! бегут! бегут сюда солдаты! с палками!
Улюлюканье по всему широкому пространству:
– Морды фараонские!
– Гэ-гэй, своим на помощь!
Вес-село бегут!
Кто половчее – через забор, заборчик: прыг! прыг! прыг!
Отступя.
А остальным солдатам, у забора?
Все ли сразу толкнули, все ли сразу шагнули —
у-пал забор!
Затрещал,
у-пал вперёд всей длиной! И через него
весело шагнула армия! шагнула через поваленный – да с палками!
Ещё отступя.
А там, по плацу – ещё, ещё бегут! на фронте не увидишь такой атаки радостной: не стреляют, и враг известен!
Целый полк – врассыпную, в полный рост, палки над головами раскручивая.
Дотрескивает забор под сапогами.
Озорство на солдатских лицах: мы-то сила и есть! мы-то не боимся!
Бегут от души:
– Эй, наших не трогать!
– Бей сволочей фараонов!
– Ура-а-а-а!!!
= Какой-то пехотный офицерик, пересекая атаку,
поднял руку, кричит, останавливает, —
куда там! не слушают, бежит братва солдатская!
Выстрел. Выстрел. Выстрел, – то
= Отступает, отстреливаясь, полицейский десяток.
Им не крикнуть «ура», служба не такая. Обречённо отстреливаются: не жить им, все их ненавидят.
= И стрелять уже – близко, смешалось, и шашкой не взмахнуть, поздно!
Разделили их – шинели, куртки, кепки…
Околоточного – кирпичом по голове,
сгинул, провалился под ноги.
= Разделили, шашки отобрали, шапки сбили,
револьверы выкрутили из рук, пригодятся!
= Один городовой огрызается – растерзанный, а смелый.
Сзади его – железкой по голове! Есть!
= А запевала – как вырос ещё на одну голову, уж и был длинный, а таких не бывает, полтора Ивана, или подмостился? Вот надрывается, за всех:
Купим мир мы последней борьбою!Купим кровью мы счастье детей!Мы подымаемся.
= Сампсоньевский. Сотни людей перемешаны. Солдаты обнимаются с мастеровыми. Палками размахивают.
Ещё какое-то шествие, с кулаками поднятыми.
Круглое малое сужение, как в трубу.
= Издали – конница,
ближе
полицейская конная стража.
Ближе, крупней, расширяясь:
полусотня на полном скаку, шапки с султанчиками, ремни крест-накрест, выхватив шашки!
Эти – уже не плашмя! Эти – рубить! и команда – была!
= А толпе – не страшно. А в толпе – перекур, обнимка.
= А в стороне – подростки, на какой улице их нет. С камнями, железками. Замахнулись, тоже воюем! кинули! кинули! да – дёру!
= И бежит какой-то суматошный, как сумасшедший, кружит в руке – головню, горящее полено.
= Скачет конница с шашками!
= А офицера – с лошади сбили.
Задержалась скачка.
= А тот, безумный – головнёю крутит, вот – кинет!
А толпа – туча, швыряют и палками!
= Смятенье в полицейской коннице. Поворачивают.
= И крутится, крутится головня, отдымливая, – сливается след огненным кругом,
красным колесом.
И тот же голос неисходный, деруще-резкий, победивший:
Купим мир мы последней борьбою,Купим кровью мы счастье детей!Монархический строй плывёт на золотом корабле русской буржуазии по безбрежному морю крови и слёз народных. Разбивайте обломки иллюзий освобождения народов штыками всероссийского деспота! За работу, товарищи! Да здравствует Вторая Великая и последняя Российская Революция!
27
Событие на Выборгской стороне поразило Воротынцева не только революционностью своей (такого гнева не ожидал он, и это был лишний довод спешить с переменой метода войны), а: 170-миллионностью существа, называемого «Россия». Кажется, сколько было российской армии на дальнем-дальнем юго-западном плече фронта, какая гуща дивизий, полков, людей, своих событий, горь и надежд, – а вот за другим плечом, за две тысячи вёрст от первого, на северо-востоке Петрограда, кишели свои другие тысячи людей, заводских и запасных, со своими горями и надеждами, и общего не было в опыте и в настроении тех и других, а лишь – принадлежность к необъятной России.