Чтение онлайн

Дал ответную: «Глубоко тронут. Благодарю».

Едва отрёкся – как быстро уходило и всё могущество, и всё окружение. Лишь одинокие благородные голоса.

И как же дорого было, что матушка – здесь. С кем бы сейчас беседовал эти безконечные часы, кто бы другой согрел сердце! (Звал из Киева и сестёр, Ольгу и Ксенью, но они не смогли приехать.) Мам'a решила не уезжать в Киев, а оставаться здесь до конца, «пока сын будет в Ставке».

День выдался сегодня ясный, но сильно холодный. После обедни к завтраку приехала Мам'a. После завтрака долго тихо сидели с ней, неторопливо разговаривали. Хенбри Вильямс уже послал своему правительству телеграмму о плане Николая поехать в Англию. (Удивляет, что ни слова от Георга.) Как только семья уедет в Англию, так и Мам'a, разумеется, сразу уедет в Данию, а уж там они будут видеться. Мам'a уговаривала и их ехать не в Англию, а в Данию.

Сейчас приехала женщина из киевской прислуги и рассказывает, что после отъезда Марии Фёдоровны во дворец явилась комиссия от революционного комитета – искать безпроволочный телеграф, по которому она якобы сносилась с немцами. Искали долго, и один особенно рьяный член свалился с балки чердака и расшибся. Теперь Мам'a даже боязно туда возвращаться.

Боже, какое безсилие! Три дня назад он был император всея России, царь польский, великий князь финляндский, – а вот не мог защитить от безчинства собственную семью!

Пожалуй, разумнее Мам'a уехать дальше, в Крым.

Отпали государственные заботы – и росло значение забот семейных. Уговорились, что каждый день она будет приезжать в губернаторский дом к завтраку, а сын к ней – каждый вечер в поезд, обедать.

После отъезда Мам'a гулял в садике. Хотелось поехать за город, но не решался дразнить лишний раз своим видом, своей поездкой. Увидеть, как отворачиваются знакомые?

А вот кого ждал Николай, раз возвратился в Могилёв Георгиевский батальон: милого старика Иванова! Днём поступил от него доклад, что ждёт приёма. И теперь, после дневного чая, уже смеркалось, – Николай принял генерала.

Вошёл, выправленный, несмотря на старость, на выкаченной груди – все 15 орденов, устойчивость в седой бороде, жизненный корень, отважный, честный, преданный взгляд. Теперь, когда все отворачивались, вот эти преданные слуги стали сердцу втрое и всемеро дороже. Николай быстро пошёл к нему навстречу, обнял его и даже замер на миг в его бороде.

Он мог бы и ничего не рассказывать! – Николай всё понял.

Но честный старик непременно хотел объяснить шаг за шагом свой трагический неудачный поход.

Прежде всего – о настроении Георгиевского батальона. Государь изволил слышать сегодня, как они прошли? И даже видеть? Так вот, опираясь на этих разбойников, и предстояло устанавливать порядок, каково? И такой же их генерал Пожарский.

Но самое главное – не прибывали назначенные полки. Кто-то где-то в штабах умышленно их тормозил, замедлял перевозки. Генерал Иванов не хочет никого лично обвинять, но тут был умысел. И потом этот несчастный случай в Луге с лейб-Бородинским полком! – из самых лучших, из самых надёжных! Но кто ж ожидал такого коварства мерзавцев, кто ожидал таких приёмов! А разошёлся подлый слух, будто Бородинский полк присоединился к мятежу!

И вот, когда генерал Иванов пробился в Царское Село и тут бы как раз начинать действовать, – у него не оказалось сил! А мятежниками – набит весь город, и они озоруют, для них ничего святого.

Конечно, если бы грозила опасность царскому дворцу – Иванов рассыпал бы там в снегу и уложил бы весь Георгиевский батальон. Но, к счастью, как раз дворцу не угрожала никакая опасность – и Конвой и Сводный полк оставались на месте, и мятежники уважали и боялись их.

Бедный старик волновался, ожидая суждения Государя, не совершил ли он где-нибудь промаха, не оступился ли где, – но Николай успокоил его, благодарил, ни от кого нельзя ожидать сверхчеловеческого.

Да, но главное же! Главное, что он дошёл до дворца – и мог лично передать несчастной государыне поддержку и помощь от её царственного супруга!

И на чёрных глазах старика были растроганные благородные слёзы.

Боже мой, так с этого надо было и начинать! Николай Иудович видел государыню своими глазами? разговаривал с ней?

Да, конечно! Целых два часа! Государыня-то и велела ему уезжать назад.

Боже мой! За всю эту страшную неделю единственный человек, кто сам её видел и вот мог теперь рассказать! Так рассказывайте же, рассказывайте, дорогой! А больных детей – тоже видели?

Нет, была глубокая ночь, и, как ни хотела Ея Величество показать детей, – не стоило их будить. Но как мужественна государыня! В каком самообладании она и ясном суждении обо всём. В такие грозные минуты оставшись одна и при больных детях – как она владеет многочисленным населением дворца, всею службой, прислугой и охраной.

Ничего радостней и облегчительней для Николая не мог произнести генерал! Подумать, он собственными глазами видел её! А – как она выглядит? Похудела, нездорова? Очень безпокоится о нём? Говорила ли – получает письма? А не возникла мысль – переслать письмо с генералом?

Ваше Императорское Величество, кто же мог предположить, когда ваш верный слуга сможет достичь вас? Не ляжет ли он раньше на какой-нибудь станции распластанным трупом от шашки солдата-бандита? Да вот, буквально сразу после того, как вернулся из дворца – узнал, что готовится крупное нападение на станцию, и с артиллерией, уже окружают эшелон. И начальник станции – в заговоре с мятежниками, чтоб эшелон не ушёл. Только предусмотрительностью и крутыми мерами удалось вывести батальон из-под удара.

Но всё равно, и без письма, через рассказ старика-генерала, дохнуло на Николая родным, ободряющим, – он с гордостью ощутил неуклонную свою подругу.

Старый опытный генерал цеплялся за каждый железнодорожный перегон – чтоб не уйти далеко, чтобы ближе к Царскому Селу и Петрограду собирать силы. Но ведь именно тогда Его Императорское Величество изволили сменить распоряжения, не действовать до собственного приезда, – и, покорясь августейшей воле, генерал Иванов был понужден к выжиданию. Укрепясь в Вырице, предполагал держать этот рубеж или даже двигаться в направлении Гатчины. Но сутки не было никаких более указаний, все идущие войска были остановлены без ведома генерала. А затем 3-го числа пришло распоряжение Ставки, но почему-то через Родзянку, – уходить в Могилёв. Не верил, ещё запрашивал Ставку.

Глаза генерала, переполненные преданностью, выражали этот мучительный поиск решения. Бедный, честный старик, сколько же он натерпелся и какие усилия предпринимал, не по возрасту.

А на обратном пути передали, что на станции Оредеж его ждёт шумный бенефис от солдат и рабочих, будут требовать, чтобы батальон присоединился к революции. Приготовился дать серьёзный бой. Но на перроне стояла кучка рабочих лишь человек во сто – и не предприняли действий.

И так он ехал к вечеру 3-го, ещё ничего не зная об отречении. И только в ночь на 4-е, на станции Дно – сказал ему комендант, и то через пассажирские слухи.