Чтение онлайн

Собрание успокоилось и продолжало митинг.

В комиссариате опросили всех свидетелей, и оказалось, что никто этого человека не знает и ничего доказать не может.

Отпустили свидетелей, а через полчаса и «шпика».

А митинг продолжался весь день до позднего вечера, но уже без мордобоя.

Как приятно пользоваться доверительными услугами – графа! И всегда вкусно, аристократически поесть (кухня графа, передвижная, в подсобной комнате министерства юстиции, и винный погреб графа). И вообще – раздвинуть рамки жизни, узнать до сих пор не известные, лишь измечтанные её слои.

Очень покладистый, славный граф Орлов-Давыдов! И к тому же очень богатый. И Александр Фёдорыч убедил его дать щедрый куш Совету рабочих депутатов. (Надо их чем-то ублажить, так и лязгают зубами на Керенского.)

И много было в Петербурге мест, прежде никак бы не доступных Керенскому, – а теперь они распахивались! Одно такое место – Сенат! Второе – Зимний дворец!

И то и другое решил Александр Фёдорыч пролететь сегодня, в воскресенье. (Ещё успел с утра распорядиться арестовать Вырубову.) Но – не разодевался для этого, а так и поехал в чёрной куртке австрийского образца, как бы френчике, несколько поношенном, и со стоячим глухо застёгнутым воротом (достал ему тот же граф). Никто так не носит, ни на кого не похоже, уникальная одежда – и демократическая, и революционно выразительная. И не надо три раза в день менять крахмальные воротнички – не видно.

Прежде – каким надо было быть уважаемым и пожилым адвокатом, чтобы подняться до права входа в заседание какого-либо сенатского департамента или отделения, – а вот он, молодой адвокат, – только назначил по телефону, и, несмотря на воскресенье, все старцы Сената собрались в большом зале, и при порывисто-трепетном входе Керенского – встали! (Озабоченный граф спрашивал утром: «А если они вас не признают?» – «Тогда мы – не признаем их!»)

Одно из назначений Сената – регистрировать и распубликовывать все издаваемые кем-либо законы, только с этого распубликования они становятся законами. Так и вчера утром опубликованные Манифесты царей об отречении – ещё ничего на самом деле не значили и никакими законами не были, пока не пройдут через Сенат. (И сенаторы могли вчера целый день изумляться.)

Но и наверно никогда, от самого петровского сотворения Сената, законы не доставлялись в него лично министром? Привозил курьер в конверте, тут секретарь записывал название закона в журнал, будто бы «слушали – постановили распубликовать», и отсылал дальше конверт в типографию. Нет, никогда Сенат не видывал министра, привозящего закон!

Но и никогда же не бывало такого ослепительного, обаятельного и легендарного министра!

Но и никогда же не бывало такого судьбоносного события в Российской Империи, как отречение от престола – да сразу и царя, и всех его возможных наследников!

Событие – стоило приезда!

А приезд – стоил того, чтобы весь 1-й департамент собрался в большом зале вокруг стола подковою. А перед столом – два трона, старое кресло, ещё Павла Первого, и маленькое кресло для наследника. В 1-м департаменте первоприсутствующим считался сам Государь, и в знак того всякое заседание открывалось стоя.

Но Керенский того не знал, никто ему не объяснил. Он вошёл своей стремительно-пружинной походкой (за ним – два прапорщика, вооружённые до зубов) – и увидел два десятка сенаторов в шитье, позументах, орденах, почтительно подковообразно встречающих его. Керенский нашёл вполне естественным, что старцы стоят. Но так как они продолжали стоять и когда он поравнялся с тронами и оглядел их, то он наконец кашлянул:

– Э-э-э, господа… Может быть, вам угодно будет сесть?

Старцы сели, как бы неохотно. А Керенский обнаружил близ трона высокий пюпитр, зашёл за него и обратился с краткой, но весьма значительной речью. (Речи стали даваться ему просто как блинчики.) Сказал о значении Манифестов, о значении Сената – и предложил их ему на хранение на вечные времена, и теперь ответственность за их сохранность будет вечно лежать на Сенате.

Он протянул лёгкую руку к одному из прапорщиков – пакет влетел ему в руку. И уже другой рукою министр поманил, позвал, кто бы из сенаторов…

И один старец взял пакет, вынул драгоценные Манифесты, развернул их – и все снова встали, так что и министру в чёрном френчике не пришлось сесть. И надтреснутым голосом стали читаться исторические тексты. И с одобрением склонив набок умную бобриковую голову, министр дал себе труд терпеливо прослушать тоже – он, кажется, и наизусть начинал эти тексты знать.

Затем было спрошено старшим старичком: кто против распубликования?

И вдруг Керенский молниеносно догадался:

– Минуточку, господа, минуточку! Я – выйду, чтобы вас не стеснять.

И – с удовольствием, скользя по паркету, сильно размахивая руками, вышел за дверь, прапорщики за ним.

Но и пяти минут не прошло, скорее четыре, – его пригласили вновь. И, так же стоя подковою, представили ему, что 1-й департамент не имеет возражений.

И Керенский ещё благосклонней расположился к старцам. И, не желая теперь покинуть их в робком состоянии и претендуя понравиться им ещё больше, – да он был в расположении и состоянии нравиться вообще всем на земле, – сказал:

– Благодарю вас, господа сенаторы! Я только за этим и приезжал. А ещё я хочу сказать вам, что я не какой-то там Марат судебного ведомства, как обо мне уже ходят городские слухи, но я хочу, чтобы Сенат был настоящим Сенатом. Работайте и при мне, пожалуйста. Работайте по совести, свободно, как думаете, не оглядываясь и не прислушиваясь, чего хотят на стороне.

Подумал. Так славно говорилось. Почему-то очень понравилось ему здесь. О чём бы ещё сказать?

– Да! – вспомнил. – Ещё вы получите скоро указ… Я учреждаю Чрезвычайную Следственную Комиссию для расследования противозаконных действий высших должностных лиц – бывших министров, высших сановников, а может быть, – зачем-то соскользнул он, сам себя не проверяя, с ним бывало так, – сенаторов?.. И вот тут, господа, – голос его позвончел и ещё поюнел, – тут я должен предупредить, что я буду безпощаден! То есть, – исправился, – что над виновными будет справедливый суд.

И какая кошмарная картина развернётся перед следствием!

Может быть – дрогнули, но всё так же хорошо стояли и слушали (всё не было повода сесть), и даже смотрели слёзно-восхищённо (когда они видели такого молодого, деятельного, кипящего министра?!), – даже полюбил Керенский этих старичков, и хотелось сказать им ещё что-нибудь. Оглянулся, не висит ли ещё где портрет отрекшегося императора? – портрет как раз не висел, очевидно заменяли троны.

– Троны эти, да… – определил Керенский, и сам уловил в своём голосе почему-то сожаление, – троны надо будет вынести.

У себя-то в министерстве он уже вчера распорядился отнести на чердак все прямые и косвенные портреты, а чинам ведомства запретил носить какие-либо ордена или ленты, заслуженные при старом режиме. Однако старичков-сенаторов жалко было лишать их игрушек, очень уж импозантно выглядело на них. Об орденах – не добавил.

Ещё мог он им, конечно, объявить, что готовит политическую амнистию, и как успешно идут по его плану аресты сановников, начиная со Щегловитова, и что прекратил дело об убийстве Распутина и велел дать знать сосланным князю Юсупову и Дмитрию Павловичу, что нет препятствий к их возврату…