Чтение онлайн

А наши до сих пор попытки осознать происшедшее вот с нами – это спичкой осветить океан.

Ныне происходящее – крупнее Французской революции. Это будет прорабатываться на Земле – не одно столетие.

Заметив новейшую, этих месяцев, черту интеллигенции – не думать о самом страшном, подавлять в себе безсознательное, а что якобы всё идёт правильно, – Струве предложил бывшим веховцам издавать на скорую руку, без переплёта и подешевле, журнальчик-брошюру, но безотлагательно и чаще. Назвали его, тоже наспех, «Русская свобода», между собой – пост-Вехи. И для этого издания участилась между ними загасшая переписка.

Бердяев прислал статью, что идея Интернационала есть болезненное классовое извращение идеи единства человечества и братства народов. Интернационал и пролетариат – это ограбление человечества, и наша национальная слабость характера, что мы им поддались.

Да, интернационализм – это жидкость без вкуса, без цвета, без запаха. Это – не всечеловечество.

А Франк прислал совсем неожиданную статью о голосе мёртвых: что мёртвые этой войны и прошлых веков – не умерли, они живы в глубинах сверхличной народной души. Нашим сейчас поведением мы насмехаемся над погибшими, в дни революции мы равнодушно предали их, – но за то ещё услышим их громовой голос.

Да, наша родина сказалась духовно больна – и мы все причастны к этой болезни.

Всё великое зреет и творится молчаливо. История создаётся не на митингах.

Но вот наш плен: хотя это и мелко – держаться на уровне событий, прокрикиваемых газетами, – а только через земные события мы можем вести и космические битвы.

Уже многое в здоровьи посылало Павлу Ивановичу сигнал, что пора ему готовиться к кончине.

(Но удивительно: когда думал о смерти, то испытывал не зажатость, не обречённость – а, напротив, освобождалась какая-то великая свободная вертикаль, всю жизнь ему недоступная.)

С каждым годом уменьшается сил – а впереди, вот…?

В старости есть наслаждение – медленных действий, неторопливых решений. Но жизнь так покатила, что начнёт и швырять.

Когда закручивается такое – и видно, что на много лет, – надо найти в себе силы и для борьбы, и для движения, и может быть, для невзгод дороги. Впервые за всю жизнь придётся стронуться с Малого Власьевского? – и куда-то ехать?

Революции – всегда раскатываются по пространствам. Если, не как сегодня, найдётся в нашем народном духе сила сопротивления – то будет и гражданская война. И тогда – может достаться ехать на какую-нибудь окраину.

Неужели придётся ехать? В старости, кажется, нет дороже как: всё на месте, с закрытыми глазами руку протянуть – и бери; и можно перейти везде в чувяках; из шкафа без поиска найти любое лекарство, мазь; и подушки под головой такие привычные. А ехать – этого всего не возьмёшь, и где ещё будешь дрожать и корчиться?

Но только на этом телесном уровне дано нам выстаивать наши битвы.

Эта жизнерадостная молодая чета даже кстати сегодня пришлась Варсонофьеву. Поддала и веры. И сочувствия. И решимости.

Уже больше тут месяца, в Могилёве, – а ни разу не сшагал Воротынцев на Вал, хотя штаб же – рядом. С того тёпло-бурного октябрьского вечера – ни разу.

Сегодня после полудня пошёл – обдумывая свою речь на послезавтрашнем офицерском съезде. Обещали ему дать слово во второй день.

Речь – уже сложил в голове, уже горит.

Можно передать заряд – сразу сотням, с кем не переговоришь отдельно.

А они потом – ещё сотням.

Хотя – каждое слово будет на прощуп. Против кого – открыто не призовёшь. И о правительстве – не скажешь чётко, чего оно стоит. И о Совете – не скажешь пятой доли.

Да против кого – понимаешь ли сам? Такая закружливая чёртова обстановка: против кого? Ну, определились ленинцы, – но не одни ж они. А советские всех оттенков? а все армейские комитетчики да услужники при них? Ведь они всё больше завихривают и солдат. Неразуменных, одураченных, уже чуть не миллионы, – они кто? они тоже клонятся во враги? Ребята вы наши, ребята…

Как это страшно сползло! Сползает.

Круговой Обман – вот какой враг.

А – как через него прорваться? Такого – в жизни не приходилось. Таких способов мы не знаем.

Нужна речь – как меч.

Сбор трёхсот боевых фронтовых офицеров, делегатами от офицерских тысяч, в сегодняшней безвластной, разбродной, стиснутой обстановке – это событие. И задумано так, что съездом не кончится. Будет учреждён Всероссийский Союз Офицеров, – все создают союзы, почему же не нам? Офицерство ободрится и сомкнётся.

А здесь, при Ставке, останется Главный комитет. (В него – попасть.) Он будет – как бы Ставка при Ставке. Вторая Ставка – но свободна от прямой служебной субординации Штаба. Свободней в движениях. Но – в помощь Верховному.

Или – Вождю? Где б – этот вождь? Как жаждется открытый чей-то клич! Но ни один большой генерал не решается, все спутаны.

Такая проклятая обстановка, что спутывает всех.

Сегодня вернулся из Петрограда Алексеев. Непроницаемый. Он будет открывать съезд. И направит его.

А – как направит? В первомартовские дни, теперь уже видно, сыграл Алексеев жалкую роль.

Уже шёл по аллейкам Вала – и вот вышел на самый восточный край его, к откосу. Крутой откос, уже в молодой траве, пересеченный наискось гравийной пешеходкой – вниз, к пристани. Зелёный откос, отрублен до самой набережной.

На Валу – малолюдно, день. Тут, на обрыве, отъединённая свободная скамья: уже прошло большое наводнение, жители отлюбовались.

Сел.

Так примётан военный глаз, уже ничего не поделать, не то видит, что всё – высота, красота, обзор, но на всякое урочище, на всякий выгиб рельефа – невольный первый взгляд: а как здесь атаковать? И сразу же второй: а как обороняться?

Так и на эту круть. Брать её, да через Днепр – о-о-ох, трудно. Разве зимой.

Две баржи у дебаркадеров. Да одну тянет пароходик, вверх.

Уже спадает наводнение, а далеко ещё не вошло в берега. Полно идут серо-синие воды.

А за Днепром заливные луга – на пять вёрст в глубину, широко-о.

А за ровенью поймы – кожевенный заводик. И другой. Деревня. Ещё деревня. И – леса.

Что за радость – обширного взгляда с горы. На реку, на пойму, на даль. Как будто возносишься над своей жизнью.