Чтение онлайн

И – заседало правительство тут, а там – огромные золочёные рамы составляли пустыми в коридорах, а портреты уносили прочь.

Тут – второй день оспаривали и шлифовали ответное заявление правительства по поводу самовольного выхода Гучкова. Многое уже смягчили. Керенский бы не стал смягчать, но это – уже и не принципиально, всё время у всех – не тот масштаб. Правительство напоминало населению, что его Обращение 26 апреля – государство в опасности и напрячь все живые силы страны – было принято в полном согласии с Гучковым. Но, не ожидая разрешения поставленных там вопросов, Гучков через три дня признал для себя возможным единоличный выход из правительства – и сложил с себя ответственность за судьбы России. Однако Временное правительство, по долгу совести, не считает себя вправе сложить бремя власти и остаётся на своём посту. Оно верит, что с привлечением к ответственной государственной работе новых представителей демократии – восстановится единство и полнота власти.

Вот именно. Министры – ничего не могли решить. (Да все – калеки, кроме Терещенки и Некрасова.) Из Москвы вернулся Мануйлов – ничем не помог. К восьми вечера ожидали Милюкова и Шингарёва из Ставки.

Ключ к проблеме ложился всё равно в руки Керенского. Оставил их заседать – и помчался к началу заседания ИК. Товарищ председателя Совета, два месяца Керенский игнорировал Исполком, если появлялся в Таврическом – то миновал их комнаты. А теперь вот – прямо к ним, со всем эффектом и всем весом.

С большим рыжим кожаным портфелем (серебряная накладка с гравированной дарственной надписью). Ни в прямом, ни в переносном смысле у членов ИК не было сравнимого портфеля. И Керенский положил его на стол как неопровержимый аргумент. И нервно щёлкал замками во время своего доклада.

Он – именно доклад сделал им, и обстоятельный. Что и сколько помнил (не готовился) о делах военных, морских, продовольственных, финансовых, промышленных, транспортных. Наш государственный долг – 40 миллиардов, одних процентов в год мы должны платить 2 с половиной миллиарда. Всё дальше падает наш рубль в Финляндии, и уже стал падать в Дании. Надо решаться на обложение военной прибыли, сверхприбылей. Подписка на заём, несмотря на всю шумиху, дала очень скромные результаты. Да возможно придётся эвакуировать петроградские заводы на Юг. Сырья и топлива настолько остро не хватает – нет другого выхода, как государственное вмешательство в частные торгово-промышленные отношения. Нужен государственный контроль, какого до сих пор не бывало. Уже объявили кожевенную монополию, угольную. Растут конфликты в промышленности – необходимо министерство труда. Из-за роста заработной платы – на миллиарды удорожается производство. Расстраиваются и водные пути от конфликтов о рабочем дне, о расценках. О солдатском самоуправстве на железных дорогах – вы знаете все. Железнодорожные тарифы приходится повысить на 200 %. Обещанных американских паровозов мы в этом году на рельсы не поставим.

Да всё они знали – о недорубе лесов, о недосеве полей, непривозе деревней хлеба, пустых продовольственных складах. А – захваты земель? А какая чехарда в местной администрации – если только ещё начать о ведомстве внутренних дел? У правительственных комиссаров – самое неопределённое положение. Везде – самовольства, самосуды.

(Он – пугал их, но не пугался сам нисколько. Он знал, что теперь – всё преодолимо, только надо вызвать энтузиазм масс, только надо уметь обратиться к народу. А в чём-то проявить, наконец, и твёрдость.)

Да он знал, что убеждать-то ему надо почти только меньшевиков, потому – экономикой. А свои трудовики – давно убеждены, и эсеры всё более. А большевиков – и пустое убеждать.

Правительство – уже не работает, оно только обсуждает своё положение. Гучков ушёл как с гибнущего корабля. На очереди – уход других министров, может быть Милюкова и Шингарёва. Возможен уход Главнокомандующих, это – паралич армии. Тогда, очевидно, придётся уйти и мне. (Кажется, уже достаточно прорисовалось, что военное министерство больше некому передавать.)

– В такое время, товарищи, не стоит заниматься партийными счётами и разногласиями. Сейчас не о платформах надо говорить, а спасать Россию. Единственное спасение – реорганизация правительства. Мы с вами должны добиться единства революционной власти. И демократия не вправе уклониться.

– А если вместо этого усилить контроль ИК над правительством?

Контроль, и только контроль, не даст выхода из положения. Это значит – всё останется как есть. А нужны новые формы. Призвать к власти доверенные демократические элементы.

И видел, что произвёл – шок, что уже выиграл: коалиция будет!!

Гиммер и Дан спросили: а какие именно портфели и сколько могут быть переданы демократии?

(Тут – не связывать себе рук!)

– Сейчас надо решить вопрос – принципиально. А вдаваться в детали – пришлось бы мне от своего имени, не от имени правительства.

Но – слишком много партийных оттенков. Около десяти вечера решили: расходиться для обсуждения по фракциям.

Однако Керенский – уже по Церетели видел успех.

И покатил его автомобиль опять на Театральную. Тут – всё сидели, заседали без успеха, уже с Милюковым и Шингарёвым. Милюков был надутый и красный, вот взорвётся.

За отсутствие Керенского сюда приезжал объясняться и уехал Гучков.

Меньше прощаний – меньше слёз.

Внутри всё взыгрывало – так уверенно Керенский шёл к триумфу.

Не досиживал тут – придумал кинуться в Александринский театр, пока там ещё не кончился концерт-митинг, обслуживаемый Волынским полком.

Здесь только что выступал Тома (отчаянное положение союзников, больно поражены вестями о братании), ему пели марсельезу, аплодировали.

Но тут – в зал вошёл Керенский. И началась овация – пятнадцать минут! Четверть часа!! – он сам в жизни не испытывал такой.

Как его любили!

Взошёл на сцену и решил объявить: кризис устранён! Правительство чувствует себя твёрдым и крепким. Близок день, когда его состав укрепится новыми силами из среды демократии! Предвидится соглашение с левыми группами о коалиционном правительстве!

Какой новый взрыв аплодисментов! Какое ликование!

– У нас и мысли никогда не было о сепаратном мире. Мы заключим мир тогда, когда этого захотим, вместе с нашими славными союзниками!

И – прямо тут же пошёл в дипломатическую ложу. (Надо было ещё раз удостовериться, что Бьюкенен в решающий момент поддержит кандидатуру Терещенки. Теперь ведь только и оставалось – сшибить Милюкова.)

До чего ясная жизнь была у Николая Семёновича, пока он сидел на социал-демократической скамье Думы! – выходил – речи говорил, и хоть не надеялся, что от них улучшится, зато и не ухудшится. Но вот – завоевали свободу, сколько её не охватить всеми нашими руками, – и за эти два месяца (как раз ровно два!) эта невидимая безтелесная свобода в воздухе давила такой телесной каменной скалой, плющила плечи, чуть хребет не ломала – всем, кто за неё отвечал, а Чхеидзе ведь – один из первых. Кто был сейчас самодержавный хозяин России? – Петроградский совет рабочих депутатов. А кто его председатель? – Чхеидзе. И ни одного дня он не настраивался так, что будет только кресло занимать, а всё пойдёт, как пойдёт. Нет, каждый день (и каждую ночь перед тем) мучился он, как вести дело, и на каждом заседании этого дня и над каждым вопросом повестки: как же именно правильно поступить? Голова его постоянно была неразборной гудящей мешаниной мнений. Едва ли Николай II столько заботился над управлением Россией, сколько досталось Николаю Чхеидзе. (И попробуй, с семью классами гимназии да одним годом ветеринарного института.)