Чтение онлайн

За это время в штабе стало известно значение сцены: это приходили взволнованные поставщики, требуя денег, опасаясь, что Государь теперь обанкротился и не заплатит им.

Тихобразов покраснел, как если б это он сам приходил требовать.

Только бы, пока они стояли, Государь не увидел бы в окно и не узнал бы этого позора.

Но из окон его кабинета он мог наискось и видеть.

Тихобразов волновался: придёт ли Государь, как всегда, к половине одиннадцатого, выслушивать доклад Алексеева? Это казалось невозможно! – но вместе с тем так привычно. И если придёт – то как его титуловать?

Тихобразов любил Государя. Он считал его поразительно простым и отзывчивым, как не бывают в царском положении. А пожав его руку вчера, был непомерно счастлив, как неловко при таком горьком поводе. За полтора года Государь всех их тут, в Ставке, знал, и Тихобразова называл «маленьким капитаном», даже и произведенного в подполковники.

В начале одиннадцатого он стал на втором этаже близ удобного окна и наблюдал – будет ли Государь идти.

Да! Появился – точно-точно как всегда, но шёл совершенно один, как никогда не ходил, – без дворцового коменданта, и без дежурного конвойца, только флигель-адъютант сопровождал его.

Он был как и вчера в пластунской черкеске, без шинели.

С офицерским умением Тихобразов точно рассчитал свой выход – так, чтобы встретить Государя снаружи близ угла генерал-квартирмейстерской части.

Но! – он не смел держать глаз вскинутыми, как всегда, – чтобы не увидеть царского одиночества…

И в двух шагах перед Государем, когда остановился и тот, – Тихобразов не посмел поднять глаз выше царских уст: из страха нескромно заглянуть через глаза в душу несчастного монарха.

– Ваше Величество! – доложил он, а голос его дрожал. – За время дежурства по управлению генерал-квартирмейстерства никаких происшествий не случилось! Дежурный подполковник Тихобразов.

И повернулся во фронт, давая императору дорогу.

Государь опустил руку от козырька и пошёл в штаб.

Так лицо Государя и осталось неувиденным.

Тихобразов следовал в двух шагах за ним и оставил его в низу лестницы, ведущей наверх.

А спал – опять хорошо, и сон возвращал здоровье духа.

Потому спал хорошо, что, как ни раздавлена душа, – а ничто не совершено против совести. Ужасный, крушительный шаг – а не против совести.

Ещё и потому стало много спокойней, что вечером, преодолев свою нелюбовь к телефону, просил попытаться соединиться с царскосельским дворцом (это, очевидно, шло теперь не только через Петроград, но и через думский контроль). Долго соединяли – и вдруг удалось. И Николай услышал далёкий, слабый, еле внятный, непохожий – но голос своей Аликс. И – затрепетало сердце, как всегда волновался он при каждой новой встрече с ней. И – сжалось, это горько упрекнёт…

Но Солнышко Аликс не упрекнула его ни намёком, только хотела успокоить и передать любовь.

А ещё сказала, что казаки вовсе не предали, были на местах при дворце, это какая-то сплетня.

И от этого очень возродилось сердце. Ничто так не убивает, как измена. Ничто так не поднимает, как верность.

Во Пскове – ему изменили. Рузский – изменил. Оплёл, оморочил. (А как он верил ему! – и неудачу под Лодзью и на левом берегу Вислы свалили на Ренненкампфа. А виноват был Рузский.)

Николаша – изменил. Брусилов. Эверт.

Не поворачивалась мысль упрекнуть и Алексеева. Столько работали вместе и так хорошо. Такой добросовестный, немудрящий, честный. Что-то он засуетился просто, напутал.

Сегодня утром пришла и дорогая телеграмма от Аликс, ободрительная. Вчерашняя, когда уже узнала всё.

И очень подбодрила ночная телеграмма Хана Нахичеванского. Ах, любимая гвардейская кавалерия!… Ах, сколько верных и любимых оставлено!

Но почему подбодряющие голоса всегда опаздывают?… Почему они не достигают вовремя?… Как и в чёрный октябрь Пятого года…

И вопреки погоде, это редко: вчера, в ясный морозный день, стояло отчаяние колом, холодной горой. А сегодня, в унылый ветреный, смягчилось.

Даже – проходило. Хотя в груди сплелась такая сложность – не высказать. И ещё хуже он понимал: что же произошло во Пскове?

Чего только не может вынести сердце! – даже проходило.

И дал телеграмму Аликс: что отчаяние – проходит. Чтоб и её укрепить.

А тут уже – подъезжала из Киева и Мама, разделить его горе и одиночество.

Чего совсем не ожидал: что отречение не откроет ему пути в Царское Село. Теперь он – частное лицо, отчего же могут не пустить к семье? А вот получалось, что не пускали.

И не известно, кто запретил, а ехать нельзя. И не известно, к кому обращаться.

Сперва – туда, и чтобы дети выздоровели. А потом, очевидно, пока всё уляжется, и до конца войны – надо будет уехать в Англию. Совсем недавно, в феврале, Николай написал хорошее письмо Джорджи. Он несомненно будет рад принять их всех в Виндзоре.

Что за судьба: их юная близость с Аликс началась в Виндзоре, – и вот старыми, усталыми, раскоронованными, с пятью детьми – они опять приедут туда.

Но после войны, конечно, надо вернуться в Ливадию. Ливадию-то оставят, не могут отобрать.

Чего самого простого Государь не догадался потребовать позавчера от депутатов – это безопасности, свободы передвижения – для семьи и для всей династии.

Как-то это само собой подразумевалось.

Да ведь он думал – Михаил будет царём. Кто ж мог подумать, что и Михаил отречётся?

Непонятно – в какое ж теперь состояние перешла Россия? Республика?

Продирал озноб от мишиного Учредительного Собрания. Какая пошлость – не стало в России трона!

Но уже то хорошо, что прекратились беспорядки в Петрограде. Лишь бы так продолжалось и дальше.

Значит – и не без пользы отречение. Значит – надо было.

И только обрывалось тяжко, когда вспоминал, что и любимый Балтийский флот заболел.

Но, даст Бог, оправится.

У себя на столе он нашёл несколько опоздавших писем и телеграмм. Одно из них было – от английского военного представителя при Ставке генерала Хенбри Вильямса, да почти государева друга. Три дня назад отсюда посланная вдогонку, нигде не нашла и сюда же вернулась.