Чтение онлайн

Зароптали иерархи, что Церковь никогда не переживала такого давления.

– Так переживёте! – предупредил их обер-прокурор.

Быстро же перехватили святые отцы методы революции! Львов дал волю своему гневу, – а он страшен был в гневе, знал, чёрные брови его метались, как рога у быка. Он быстро им объяснил, что сперва прометёт метлою дочиста, как требуется, – а лишь потом будет у них свободная церковь! Да он всех их разгонит, вот что!

Но иерархи не обратились в бегство, не полегли, а подали – да заранее подготовленное! – коллективное прошение об отставке. И даже самые тихие, как гдовский Вениамин и литовский Тихон, – оказались среди бунтарей, чего Львов никак не ожидал: они были – не заядлые, они были не распутинцы, их никто и не трогал, – чего они?!

Однако тут обрывалось могущество Львова, это он сообразил. Коллективная отставка Синода в такие дни могла бы подорвать и Временное правительство, большую внесла бы сумятицу! Этого Львову не простили бы в самом правительстве: он же знал по тайным заседаниям, как у всех голову ломит, сколько задач.

И тогда он решил святых отцов перехитрить: смягчился, обещал подумать, – а их просил в отставку не подавать.

Он вот что задумал: ринуться в Москву, где как раз проявлялось и сплачивалось прогрессивное духовенство – протоиерей Цветков, священник Востоков, уже создали московский комитет действия духовенства, – ринуться к ним туда и общественно-церковной волной свалить Макария с той стороны.

Сказано – сделано! Перебудораженный, протелеграфировал, предупредил, в субботу выехал в первопрестольную, а в воскресенье, вчера – уже проводил собрание прогрессивного духовенства в покоях епископа можайского Дмитрия, тут были и из мирян известные Кузнецов, Новосёлов, Громогласов, – тут Львов был как бы вполне среди своих, прогрессивной понимающей общественности, и мог говорить откровенно: что призывает их поддержать его в борьбе с Синодом и доказать, что вся полнота власти – в руках Временного правительства. Сам же он от своей твёрдой позиции не отступится ни за что! А также просил их помочь подыскать вместо престарелого безвольного Макария кандидатуру нового митрополита, который будет уставлен не назначением, но избранием, ладно. Уж тут-то ожидал Львов дружности и сплочённости – но епископ дмитровский зачем-то привёз на совещание бывшего епископа владикавказского, уже на покое, проживающего у него в доме. И этот владикавказский внёс не то что диссонанс, но просто сильно расстроил собрание: он с упорством выступил, что прокурорская власть не должна мешаться в дела церковного управления (с каких это пор они такие стойкие стали?), – и даже резко обвинил, что Львов в Петрограде явился в покои митрополита Макария с вооружённой командой, офицером и солдатами, для ареста митрополита.

– Клевета! – закричал Львов. – Клевета!

Однако единство собрания было сильно испорчено.

Всё же постановили: просить Макария покинуть митрополитство.

Но у Львова не осталось ощущения, что он взял верх: просить покинуть – это не то, что прямо отставить.

Нелегко ему было нести духовную власть!

Сегодня весь день в Москве он провёл активно. Побывал в синодальном училище, но это больше для формы, как положено ему по службе, а по душе – кинулся в учреждения чисто гражданские, ища прилива сил. Сперва поехал к комиссару Москвы Кишкину, жаловался на противодействие синодских иерархов и просил помощи комиссара. Кишкин мялся, повёл его в Комитет общественных организаций: тут были люди решительные, овеянные революционным духом, и дружно постановили: поручить обер-прокурору принять меры к немедленному увольнению Макария на покой.

После того ещё успел Львов на заседание городской думы. Он вошёл во время речи – но заметно, и гласные приветствовали его дружными аплодисментами. А Львов – приветствовал их от имени Временного правительства, облечённого всей полнотою власти. Тогда городской голова Челноков просил передать правительству, что Москва, с восторгом принявшая перемену образа правления, ему верит и будет поддерживать во всех начинаниях. Тогда Львов выступил второй раз, уже не официально, а сердечно. Заявил он думцам: что поскольку православие – важная отрасль государственной жизни, а Москва – центр православия, то просит он городское самоуправление оказать содействие в деле очищения духовенства от тех элементов, тех плевел, тех тёмных сил, которые своим прислужничеством старому режиму позорили церковь, – а сегодня вставляют палки в колёса реформ.

– Но я – не такой человек, – гремел он, предупреждал и врагов дальних, – у кого опускаются руки! И те палки, которые вставляют мне в колёса, – я обращу против них же самих!

Рукоплескали.

Сильно подбодренный общественностью, после обеда в ресторане Львов поехал на частную квартиру, куда приглашены были видные миряне-реформисты – опять же Кузнецов, Новосёлов и сам Евгений Трубецкой. Обсуждали с ними реформы, создали комитет для подготовки Предсоборного совещания.

И наконец, уже вечером, собрали в епархиальном доме весь московский церковный актив: по обстоятельствам революции и настроению времени только свои, активные, и приходили, а реакционные сидели дома. Председательствующий Цветков благодарил обер-прокурора за его заботу о нуждах церкви и духовенства.

И Львов, растроганный, сказал: сердце его исполнено глубокой радости от такого многочисленного собрания. Он – считает своим долгом отстаивать в Синоде права церкви, духовенства и мирян. Он – просит позволения быть истинным выразителем их нужд перед Синодом.

Аплодировали дружно, и выразили полное позволение и доверие.

Постановили: послать к Макарию депутацию и требовать, чтоб он отказался. Провести в епархии сплошь выборное начало, а на 6-й неделе поста, – сегодня начиналась 5-я, – выбрать и митрополита. Настолько ясно было, что Макарию теперь не устоять.

Таким образом, Львов мог торжествовать: своей московской поездкой он хорошо подкопался под Макария московского, пока он там в Петрограде в Синоде сидит «первоприсутствующим». А теперь – закрыть зимнюю сессию Синода – и до-после-Пасхи!

Ещё принесли ему из Троицкого посада, из Духовной академии, что студенты там недовольны академическим начальством. Львов оживился: поддержать! – и назначил туда ревизию.

Но тем временем запускалось дело в Петрограде. Гнать туда! Прочёл он в газетах, что у Андрея Ухтомского, видно, лопнуло терпение ожидать митрополитства – и он поехал на фронт, агитировать за войну.

Да, в Петрограде как раз было проще: не выбирать бы митрополита, а назначить уже подготовленного. Но нельзя было придумать, как же теперь отступить от выборного принципа, республиканская идея.

И она должна разлиться на всё Мироздание.

К дням минувшим нет возврата!

Русь царизма миновав,

К светлым вольностям заката

Паровоз летит стремглав.

(«Русская воля»)

Стал говорить ей «ты».

Сколько близости в этом слове! – голова кружится. Сама с собой потом перебирает: ты, тебя, тебе…

Состояние, до того полное чудес, что страшно вообразить это потерянным.

И: удержать! удержать! удержать!

Говорят в городе: немцы идут на Петербург, уже взяли Ригу, Двинск. Всё это – бледной тенью, второстепенно.

Возобновились спектакли в театрах – не шла и не думала: с ним – нельзя, а без него – зачем?

Боже, как изменилась, как трудно это скрыть, все замечают, спрашивают. А в руки себя взять, притвориться – даже не хочется, от счастья. Разве руками лицо закрыть? – так ещё ясней.

Пока он здесь – глаза не пригаснут. Хотя каждый день теперь: а не последний раз?

В Нижний сейчас не поедет – будет какой-то у них съезд в Москве. Но если бы и в Нижний – к жене нисколько ревности, да по какому праву?

А только: послезавтра? – слишком нескоро! завтра? – нескоро! Хочу – ещё сегодня! И сегодня – тоже чтобы скорей! Сколько обнимая – а хочется ещё! И кажется: ещё бы один раз только!