Чтение онлайн

— Подсадного поросенка, — подсказал Проэмперадор. — Да, сделал и поймал, кого хотел. Ну и что?

— Это бесчестно! — вздохнул Вейзель. — Своими руками толкнуть человека на ошибочный путь и его же за это наказать.

— Пусть не подталкивается. Курт, Эмиль, мы знакомы не первый год, неужели вы до сих пор не уяснили — мне плевать на честь, доброе имя и прочую дурь. Мое дело — война! И я ее выиграю, к вящему разочарованию талигойских радетелей и гайифских торгашей.

— Поступайте, как хотите, — генерал махнул рукой, — с вами невозможно спорить.

— Так не спорьте. При казни, к слову сказать, можете не присутствовать.

— Нет, Рокэ. Я сказал вам все, что думал, но я только генерал, а вы — Первый маршал и Проэмперадор. Не нужно показывать армии, что между нами существуют разногласия, а я еще жив.

— Я могу лишь повторить слова барона, — твердо сказал Савиньяк, — вы поступаете мерзко, но вы побеждаете, а эта война, сдается мне, будет самой мерзкой в моей жизни.

— Благодарю вас, господа. Ричард? — Похоже, Ворон лишь сейчас заметил оруженосца. — Я, кажется, вас отпустил. Отправляйтесь спать.

— Монсеньор, — Дик сам удивился, что говорит так твердо и спокойно, — прошу вашего разрешения на встречу с Оскаром Феншо. Он — мой друг и…

— Идите, к кому хотите, — махнул рукой Рокэ, — только разыщите по дороге Клауса или Жана, они мне нужны.

— Я надеялся, что ты зайдешь, — Оскар довольно удачно изобразил улыбку, — выпьешь?

— Если угостишь. — Дик тоже попытался улыбнуться.

— Угощу.

Феншо потянулся к стакану — но неудачно, тот покатился по походному столику и свалился на земляной пол, но не разбился.

— Паршивое стекло, — покачал головой виконт, доставая чистый стакан, — но вино неплохое. Для похорон сойдет.

— Оскар, — выкрикнул Ричард, — не говори так! Ничего с тобой не будет, Ворон шутит.

— Нет, — покачал головой Оскар, — он хочет меня убить, и он убьет. Я посмел полюбить королеву, Ричард Окделл, а это карается смертью. Рокэ Алва никому не позволит смотреть на Катарину Ариго. Запомни это, если хочешь жить. Не смей любить королеву, не смей быть смелее, не смей быть моложе.

— Моложе?

— Рокэ хорошо за тридцать, а мне — двадцать шесть. Через десять лет он будет пьяной развалиной, а я стал бы маршалом. Его победы позади, мои были впереди. Мои победы, моя любовь, моя жизнь… Он это понял и убрал меня. Ворон ревнив и завистлив, скоро ты это поймешь.

Рокэ проиграет эту войну, потому что боится! Раньше, не спорю, он хорошо воевал, но он стареет и слишком много пьет. Мы месяц тащимся вдоль реки и не знаем, что дальше. И он не знает. Нужно было выловить разведчиков и идти к горам, а он…

— Оскар, но… Извини, но это бириссцы вас поймали, а не вы их… А Ворон поймал бириссцев. И потом он тебя предупреждал.

— Ты прав, — глаза Оскара погасли, — я ошибался. Я привык к другой войне, но Рокэ хотел, чтоб я попался, потому и встал у этого оврага. Потому и позволил мне говорить при тебе — ему был нужен свидетель. За мной с самого начала следили эти мужланы! Кто мешал Рокэ отправить меня в разведку с таможенниками? Наши кони лучше бирисских, с собакой мы бы живо их нашли.

Это было правдой. Ворон должен был так поступать, но когда он играл честно?

— Молчишь? — Феншо поднял стакан. — Потому что я прав. А, гори все закатным пламенем! Давай выпьем, Ричард Окделл. За тебя и твою будущую жизнь. Живи и будь счастлив. Возьми у жизни то, что не забрал я. Если тебе посчастливится увидеть королеву, скажи ей, что Оскар Феншо-Тримэйн умрет с ее именем, только… Только вряд ли ты ее увидишь.

Он увидит, увидит и скажет. Катари все узнает, это его долг перед Оскаром, но неужели Рокэ в самом деле ревнует? К Феншо?! Человеку, с которым Его Величество не сказала ни единого слова.

— Я… Я все передам, — пробормотал Ричард, — я… Я хотел пригласить тебя в Надор.

— Не судьба. — Оскар залпом опорожнил стакан, хотел налить еще, но передумал. — Не хочу умирать пьяным, это трусость. Проклятье, скорей бы! Ты не знаешь, как это будет?

— Нет, — Дик покачал головой. — Вейзель и Савиньяк не согласны.

— Не согласны, но согласились. Наше хваленое благородство — сказал вслух, что ты против, и успокоился. Если на то пошло, Ворон прав, когда на всех плюет, — важна только сила, а остальное… А, пошло оно все к Леворукому! — Оскар вскочил и тут же сел, сцепив руки, тускло сверкнул камень фамильного кольца. У Оскара четыре брата, род в любом случае не угаснет. За стеной что-то зашуршало, полог откинулся, пропустив Клауса. Неужели Рокэ не мог послать никого другого?!

— Сударь, — рожа таможенника казалась каменной, — вы готовы?

— Да, — бросил Оскар Феншо-Тримэйн, — где и как все произойдет?

— В овраге.

— Мне будет позволено проститься с моими людьми?

— Не могу знать. Спросите монсеньора.

— Мой друг Ричард Окделл может остаться со мной?

— Не могу знать. Спросите монсеньора.

— В таком случае идемте.

За стенами палатки дожидался десяток адуанов. Где-то в стороне пела труба и ухал барабан, но площадка у палаток высших офицеров была пуста. Только примятая желтая трава, стрекотанье кузнечиков и неизбежная пыль. Солнце стояло в зените, и день оказался не менее страшным, чем ночь. Больше всего Ричарду хотелось оказаться подальше от этого лагеря, этих людей, этой войны. Он понимал, что это трусость, подлость, слабость, но ничего не мог с собой поделать. Оставаться с Оскаром было мучительно, уйти было невозможно.

Феншо и таможенник молчали. По жестким зелено-бурым щеткам, названия которых юноша не знал, ползали, выпуская паутину, маленькие черные гусеницы, перепархивала с ветки на ветку, словно провожая идущих, сварливая черно-белая птица, под ногами хрустели, осыпаясь, мелкие, острые камешки.

Если б Оскар вздумал бежать, стали бы его ловить? Хотя куда бежать, ведь бириссцы ему враги. Переплыть Рассанну, просить защиты в Олларии? Станут ли адуаны стрелять? С Клаусом их одиннадцать, они знают здешние места, как свои пять пальцев, а Оскар один. Один? Не двое? Ричард Окделл отрекается от друга? А что он может?! Выстрелить в спину идущему впереди Клаусу и броситься в заросли? Готов ли Оскар к бегству? Оружие у него не отобрали, он не связан, значит — решать ему, а может, Вейзель и Савиньяк уговорили Ворона?

Дорога казалась бесконечной, но кончилась очень быстро. Дно оврага было сухим и пыльным, пыльным здесь было все, особенно днем. Рокэ сидел на большом грязно-белом валуне, у его ног разлегся, вывалив язык, Лово. Было жарко, и Проэмперадор снова оделся по-кэналлийски. Это было вопиющим нарушением этикета, но вся жизнь герцога была нарушением законов божеских и человеческих, чего ж удивляться, что он сбросил маршальский мундир. Дик не сомневался — завтра все или почти все офицеры последуют его примеру, Савиньяк, тот точно переоденется.