Чтение онлайн

3 августа 1944 г.: „…В период с 20 июля по 2 августа работы было столько – одним словом, отчет за год. Ты пойми, что я в эти дни работал так, что выходил отдышаться два раза, лишь бы не упасть в обморок, проклятая малярия как раз душила в эти же дни. Вот почему я все забыл, даже день рождения Гени, узнал из твоего письма, что он прошел. Но значит ли это, что я как автомат только думаю о работе? – нет…“

6 августа 1944 г.: „…Сейчас езжу в Дудергоф. Помнишь, Зина, в книжке ленинградского писателя мы с тобой зимой читали, как он, будучи еще мальчишкой, мечтал попасть на гуляние в Дудергоф? И как у них это гуляние «смазалось», чем-то, уже не помню. Так вот, этот Дудергоф со знаменитой «Вороньей горой» был не очень давно местом сражений. И сейчас еще я видел фрицевскую падаль в его окрестностях, здорово им всыпали.

Вчера ехал, и в вагоне ко мне подошел танкист. Оказалось, служил со мной на Дальнем Востоке и все восторгался мной, как барышней, говорит, часто вспоминал совместную службу. Он сейчас ст. лейтенант и ехал за назначением из госпиталя, был ранен в грудь навылет. Все спрашивал, а не выпить ли нам в знак старой дружбы, т. к. он вез бутыль водки, но около нас было много народа, и я отказался от добрейшего приглашения.

Вот видишь, где и как приходится встречаться со старыми товарищами. И очень, конечно, интересно выслушивать всяческие «признания», думаешь – все же не зря небо коптим, помнят нас, и хорошо, что вспоминают добрым словом.

Завтра опять еду в Дудергоф так числа до 15, пока не окончится работа. На работу и поездки уходит весь день с 6 утра до 11.30 вечера…“

„В Дудергофе в общей сложности отработал неделю. Обошлось благополучно: ни на мину, ни на гранату не наскочил. Фрицы там основательно всю местность изгадили. Некоторые еще и по сей день валяются. Получили арийцы «жизненное пространство». Читали ли вы, что фрицы устроили в Люблине? Какую они там фабрику смерти устроили“.

30 августа 1944 г.: „Ты, Зинуша, пишешь, чтобы я берег свое здоровье. Спасибо, конечно, за совет, но был период напряженного труда, когда надо было закончить годовую работу и получить какой-то, хотя бы внутренний, удовлетворяющий результат. Главного я достиг, и что было поставлено целью работы – выполнено, у меня есть много друзей, хорошо и по-настоящему оценивающих мои дела. Это главное. На внешний эффект я бить не умею, хотя это чертовски плохо. Приходится все делать прочно и надежно. Всяких там П-х я перекрыл, и пусть они что хотят делают, пусть отличаются эффектами, а я доволен и очень удовлетворен своими результатами. Вот в борьбе за свою совесть я и работал, не считаясь ни с какими там маляриями. Надо было довести начатое дело до победного конца, тем более в данный период времени“.

13 сентября 1944 г.: „Добрый день, мои милые огородники!

<…> День вчерашний был у меня хороший. Люди мои получили самостоятельность, ужасно хвалили меня, как отца родного, и даже заверяли, что в своих сердцах уносят мой „образ“ – до гробовой доски, одним словом, мне было наговорено много комплиментов, если бы не мой зверский характер – во всем сомневаться, то можно было бы два-три дня гордиться собой, ходить и мозолить всем глаза, но к великому счастью я родился застенчивым, как девица, и вот мои друзья меня подкарауливают и все же выражают свои симпатии и словами, и даже физически, т. е. качали, вроде министра какого-нибудь. Да, Зинуша, как бы там ни было, а все же прошлая дребедень, не мной затеянная, омрачила меня на многие месяцы. Конечно, и «высшие» сферы не могли торжественно не отметить скромные заслуги мои перед нашим народом, но, однако, все это не то, хорошо, что ребята не постеснялись кое-кому объяснить, что у них в мыслях и сердцах останутся только двое на долгую память, а именно я и главный наш: пусть учтут эти комплименты и знают, кто работает за страх, а кто без особой оглядки“.

Мы переехали к отцу в Ленинград в феврале 1945 г. Салют в честь 23 февраля – Дня Красной армии – я, конечно, не помню, но по рассказам брата и своим более поздним впечатлениям от салютов – это было грандиозное зрелище, пронизанное ощущением близкой и долгожданной победы. Мы жили в двух шагах от Невы, и в первые послевоенные годы толпы горожан с детьми выходили прямо на лед Невы смотреть салют, лед был толстый и крепкий.

Но вернемся к Красному Селу. Каждое лето, начиная с мая месяца, отец с курсантами выезжал „в лагеря“. Там они пребывали все лето, отрабатывая на практике теоретические знания, полученные на занятиях в классе. Возвращались в город где-то в конце сентября. В первое же лето после Победы командование училища выделило семьям военнослужащих нечто вроде огородов для того, чтобы можно было посадить и вырастить мешка 3–4 картошки для подкрепления скудного питания, отовариваемого по всем известным „карточкам“.

Наши отцы жили в небольших дощатых домиках, рассчитанных на двух-трех человек, каждому полагалось по комнате. Когда после затяжной и прохладной весны наступало северное лето, наша мама, как и многие другие, начинала ездить в Красное Село – когда всего на день, когда – на целую неделю. Тут совмещалось много разных „польз“ – надо было присматривать, как картошка растет, подкормить домашней едой мужей, мотающихся днями напролет на полевых занятиях, ночующих в палатках, хлестаемых ветрами и дождями, да и детей «на воздух и природу» полезно подышать вывезти.

О результатах сельскохозяйственных трудов в Красном Селе в первое послевоенное лето можно узнать из маминого письма сестре.

7 октября 1945 г. „Милая Настенька! Получила твои письма, второе раньше первого, сейчас решила бросить все нескончаемые дела и написать тебе. Дети спят, Миша уже почти месяц в командировке в Германии, пользуюсь тишиной и пишу. Все это время была занята разными хозделами по подготовке к зиме. Во-первых, совершенно одной пришлось ездить в Красное убирать картошку, и хоть результаты неудовлетворительные, а возни было много. Накопала 4 мешка, из них 40 кг надо отдать, давали на посев, вот остается три. И картошка хоть крупная, но заражена фитофторой какой-то и гниет прямо на глазах. Ну ладно, до нового года дотянем, а там видно будет. Около дома собрала немного свеклы и моркови, да в пайке Мише дают 24 кг овощей в м-ц – выкрутимся“.

Лето 1948 года ознаменовалось путешествием мамы и нас с братом в Калужскую область, где жили мамины братья и сестра, с которыми она не виделась с довоенной поры. Отец как всегда руководил летней практикой курсантов в Красном Селе, временами наезжая в Ленинград.

14 июля 1948 г.: „Хорошо вам там, бродяжки, а вот мне скучновато без вас, одно спасение, что загружен пока – до конца месяца – работой. Безумно жду писем ваших, фотографий с лона природы. Наверное, уже собираетесь кушать огурцы, а я только их созерцаю в витринах. Надоела дубовая каша и сушеная картошка. Свою картошку я окучил вторично на прошлой неделе. Вчера любовался одним пока единственным цветущим кустом, но на днях расцветет почти вся. Уже бутоны завязались. Картошка у нас хорошая, стебли в палец толщиной и вся изумрудно-зеленая. Каждый день хожу любоваться ею. В августе буду есть свои труды“.

24 июля 1948 г.: „Очень мы задолжали в этот раз много: 700 удержали (не отходя от кассы, 200 и 100 отдал долги, а остаток извел на оплату взносов, матери и за охрану огорода). У меня большая часть времени проходит в Красном. Здесь без вас такая скучища, что я даже во вторую комнату не захожу, так и отсиживаюсь в передней. В столовой нашей тоже скучно. Едим капусту засола 1888 г. и сухую картошку, оставшуюся, очевидно, от похода Петра в Швецию! Хотел вот сегодня свежей картошки отведать, да забыл подкопать. А она у нас хорошая, я смотрел, лучше базарной“.

6 августа 1948 г.: „Откровенно говоря, не знаю, как вам кажется – идет время, а вот я и не заметил, как оно уже второй месяц бежит. Все кажется, что вчера проводил, или это оттого, что мало бываю дома и усиленно работаю, или просто летние дни летят, как пушинки? <…> Прямо беда, как летит летнее времечко, хотя наша «картошина» стоит в цвету, как невеста под венцом! Но ночи стали холодные и темные“.

Пожалуй, первое отчетливое личное воспоминание о Красном Селе ассоциируется у меня с особым вкусом и запахом. Еще до первой поездки туда на лето, внезапный, как всегда, приезд отца по служебным делам в город значил для меня одну интересную вещь. Отец, стройный, подтянутый, с портупеей на боку, появлялся на пороге нашей комнаты – обветренный и загоревший. Садились, смотря по времени, обедать или ужинать, и из своей полевой сумки отец доставал лично для меня привезенный „лисичкин хлеб“. Это были два ломтика черного хлеба, аккуратно завернутые в белую бумагу, которые мне неизменно, по словам отца, посылала знакомая ему лисичка. Естественно, вкус у этого хлеба был необыкновенный, совершенно не такой, как у обычного, отоваренного по карточке в булочной на Второй линии. Он был чуть обкрошенный по краям, необычайно вкусный, предназначался только мне и съедался мгновенно, к большой радости мамы, знавшей, что черному хлебу я всегда предпочитала, если был, белый сухарик. Много, много позже, уже взрослой, я поняла, что таинство хлеба, его вкус заключались в счастливо придуманной легенде. А хлеб был из обычного столовского пайка, откуда же еще ему было взяться в те годы. Еще позже я прочитала рассказ И. Соколова-Микитова, который так и назывался – „Лисичкин хлеб“. Наверное, отец знал этот рассказ, и он пригодился ему в его придумке порадовать дочку.

А запах, тоже связанный с приездами отца из Красного Села, был тоже легкий, необычный, не запах даже, а аромат его табака – а курил он трубку. Этот аромат был как данность. Я даже не спрашивала, что это. Так пахло кожей портупеи и табаком – только от отца, от моего отца. Потеряв отца в восемь лет, я не успела узнать, что это был за аромат. Никогда запах табака у куривших при мне не напоминал ничего подобного. Много лет спустя, открыв полевую сумку отца, в которой так и лежали его карты, план занятий, идеально отточенные карандаши – и трубка, я почувствовала слабый полузабытый запах. И вот тогда мне было уже легче узнать его, я его запомнила и однажды летом узнала в цветке донника. Значит, отец подсушивал цветы донника и добавлял их в табак, который тогда был не очень высокого качества.