Чтение онлайн

— Ветошью пройтись не велик труд. Она же у вас скоро черная станет.

— Сказал, протрем, — Захар Кондратьевич недовольно дернул маленькой головой. — Эка важность.

Кряжев пошел вдоль паровоза. Его преемник двинулся за ним. Захар Кондратьевич много выше Кряжева ростом — Кряжев сделает два шага, Захар — один.

— Что это, у вас на паровозе краски нет, что ли? — заговорил Кузьма. — Колеса облупились. Неужели не замечаете, что подновить надо?

Ему самому не нравилось, что он отчитывает в присутствии Юрки немолодого уже человека, старшего машиниста, не нравилось, что он вдруг изменил своей всегдашней осмотрительности в суждениях. Не нравилось, что и начал он, в сущности, с пустяков — не почищена звезда, не подкрашены колеса. По-настоящему-то следовало бы осмотреть все, а уж потом побеседовать со старшим машинистом один на один. Но Кузьма ничего не мог поделать со своим испорченным настроением, своей раздраженностью и говорил о первом попавшемся на глаза, следуя не столько соображениям дела, сколько желанию дать выход чувствам.

До сих пор ему не удавалось проведать сорок седьмую: в первое время после того, как перевели на тепловоз, было не до нее, а потом уж просто не везло: он на станции — она в пути; он в пути — она на станции. Сегодня посчастливилось застать ее в Крутоярске-втором. Как увидел, защемило сердце: потускнела, подурнела, словно запустила себя, заболев или состарившись. И хотя еще проступал прежний лоск, хотя еще выделялись никелированные знаки на кабине да звезда на лобовой части корпуса, лучше бы им не проступать, не выделяться — только грустнее делалось зрелище.

Захар Кондратьевич, бодрясь, продолжал следовать за Кряжевым, повторяя его: Кряжев остановится — и Захар тоже, Кряжев наклонится — и Захар согнет свою длинную спину.

— Зачем же вы резиновый наконечник с песочной трубы сняли? — спросил Кузьма.

— Потерялся.

— Другой наденьте.

— Сколь на паровозах роблю, сроду не надевал.

— Но есть же указание на этот счет.

Городилов по-гусиному вытянул шею, повел головой:

— Придирки строишь! Ты иди на своем тепловозе…

Сказал и осекся — Кузьма блеснул на него сощуренными, угольно-черными глазами. Потом присел возле переднего бегункового колеса и, принуждая себя к спокойствию, произнес:

— От песочной трубы до поверхности рельса пять — десять миллиметров. Вот пожалуйста, три моих пальца. Половину песка ветром развеет, пока он на рельс попадет. А с резиновым наконечником совсем другой эффект.

Городилов опять обиженно повел головой:

— Надену еще… к морозам.

— Давно бы пора, снег вон выпал.

— Сказал, надену, чего еще…

Машинисты поднялись в кабину. Юрка за ними.

— На промывке огневую коробку чистили? — спросил Кряжев.

— Нет.

Кузьма вздохнул и, снова делая над собой усилие, заговорил по возможности ровнее:

— Зря. Мы обязательно чистили.

— Успеется.

— Зачем же сажу накапливать?

— Накапливать!.. Там небось сажи-то с травинку толщиной.

— Все равно вред. Теплопроводность сажи в несколько сот раз ниже теплопроводности железа.

— Теория! Ежели все по книжкам исполнять, робить некогда будет.

«А я исполнял и, кажется, немалого добился», — так и подмывало сказать Кряжева. Но он смолчал. Шагнул к правому окну, привычно и бесцельно положил руку на регулятор. Едва ощутил твердую округлость рукоятки, подобрело на душе.

С тендера в кабину спустился Юрка.

— Где Хисун? — спросил он, и голос его после сдержанных замечаний Кряжева прозвучал необыкновенно звонко и требовательно.

Захар Кондратьевич высунулся в правую дверь, потом перешел к левой.

— Смылся, варнак.

Юрка затряс кулаком.

— Я ему покажу! Я к нему домой приду! Зараза!

— Что такое? — со слабой усмешкой спросил Кряжев. Бурная вспышка Юркиного гнева была несколько комична.

— Вы только поглядите, Кузьма Кузьмич! — бушевал Шик. — Стокер погнут. Винт не чищен, не смазан.

— Неужели погнут? — переспросил Городилов.

— Слазьте сами, полюбуйтесь!

Никогда еще Юрка столь непочтительно не разговаривал со старшими. Резкость помощника покоробила Кряжева.

— Ну ладно, хватит, — сказал он, шагнув к двери. — Пошли.

Кузьма пропустил помощника вперед. Выждав, когда тот спустится на землю и несколько отойдет от кабины, произнес:

— Хотите — обижайтесь, Захар Кондратьевич, хотите — нет, а запустили вы машину. Грязью обросла.

Он провел по металлическому косяку двери, посмотрел на руку, вытер ладонь об ладонь.

— Нехорошо, некрасиво… Не такому хозяину мы хотели ее передать. Обидно, знаете…

Не попрощавшись, он спустился на землю.

Вскоре на паровоз явились сменщики. Справив формальности по передаче машины, Захар Кондратьевич отнес нарядчику маршрутный лист. В «брехаловке», против обычного, не задержался. Ходко ступая журавлиными ногами и понурив в раздумье голову, зашагал домой…

Зима приходит на станцию позднее. На путях было еще черно, голо, а в поселке уже повсюду белел снег — молодой, легкий, пушистый.

Захар Кондратьевич шагал пристанционной рощицей. Тропа посверкивала желтым, засыревшим песком. Снег на ней стаял, но справа и слева от тропы лежал нетронутый, ослепительно чистый. Из-под снега топорщилась трава. Упрямые зеленовато-бурые стебельки повлажнели, сделались ярче, казалось, ожили.

Первый снег всегда веселит сердце. «Будет день — будет пища», — подумал Захар Кондратьевич, стараясь встряхнуться и приободриться. Всю дорогу от экипировочного пути, на котором Захар оставил свой паровоз, размышлял он о визите Кряжева. Пытался обозлиться на него за то, что сует нос не в свое хозяйство, и не смог. Нашел в себе силы признать, что действительно плохо смотрел за машиной. Сам не замечал своей нерадивости. Опустились руки.

«Ладно, будет день — будет пища», — мысленно повторил он и хватил побольше свежего, напоенного сыроватой снежной прохладой воздуха.