Красногрудая птица снегирь
Шрифт:
Уже смеркалось. Еще издалека Овинский увидел, что в кабинете начальника депо горит свет.
У Петра Яковлевича был Максим Добрынин. При появлении секретаря партбюро они на полуслове оборвали разговор. Пока Виктор Николаевич шел от двери до письменного стола, Лихошерстнов сверлил его ядовитым, насмешливым взглядом. Выдерживая его, Овинский вынул из пальто газеты, положил на стол:
— Мотался в город. Еле добыл пять штук.
Лихошерстнов перевел черные глаза-маслины на газеты. Смягчился, но усмешка, хитренькая, недоверчивая, осталась. Зато Максим Харитонович весь просиял:
— А мы уж тут чертей на вашу голову, маш-кураш!..
Он схватил газету, окинул взглядом первую страницу.
— После смены соберем бюро, — сказал Виктор Николаевич. — Позовем агитаторов. Прочтем вслух вводную часть, самую суть.
Петр Яковлевич кивнул.
— У меня, пожалуй, не разместимся, — продолжал Овинский. — Придется у тебя.
— Конечно, о чем разговор.
Лихошерстнов потянулся к газетам:
— Хорошо бы вывесить…
Овинский усомнился:
— Десять страниц… На целую стену…
— Ну и что! — загорелся Добрынин. — Набьем рейки и наколем. Около инструментальной. Да я сейчас, за пять минут обтяпаю.
Он схватил со стола еще две газеты.
— Эту вот вывешу, а эту… эту, хотите не хотите, Виктор Николаевич, заберу себе.
Надел кепку.
— Значит, после работы здесь.
Овинский проводил глазами его стремительно удаляющуюся сутулую фигуру.
— С товарным приехал? — спросил начальник депо.
— Заметно?
— Как на градуснике.
— Ерунда, согреюсь.
Лихошерстнов одобрительно мотнул головой. Показав глазами на газету, спросил:
— Все прочел?
— Главное.
— Я по радио слушал…
Петр Яковлевич закурил. Поставив острые локти на стол, подпер подбородок, задумался.
Обоюдное молчание нарушил Овинский:
— Пойду по цехам, надо известить народ, что собираемся.
— Да, да, — спохватился Лихошерстнов, — пойдем. Дел до черта.
Он принялся убирать бумаги — привык после себя оставлять стол в порядке. Один листок протянул Овинскому:
— Иван Гроза заявление Инкину накатал.
Секретарь партбюро пробежал заглавные строчки.
— Скажи пожалуйста: копия начальнику локомотивного депо Крутоярск-второй Лихошерстнову П. Я.
— Как же! У него как в порядочной канцелярии.
Овинский принялся читать дальше.
— В город метит.
— Ага, в пассажирское депо, — откликнулся Петр Яковлевич. — Драпает от тепловозов Иван Гроза.
— Что ж, это символично.
— От жизни не удерешь. Догонит. Пассажирские тепловозы тоже не за горами.
Перекинув через стол длинную свою ручищу и приняв у секретаря заявление Городилова, начальник депо сообщил:
— Сегодня ночью дозвонился я наконец до Корякова.
В Корякове, на севере Казахстана, уже второй год эксплуатировали тепловозы ТЭ-3. В прошлую зиму у коряковцев не ладилось, машины пачками становились на ремонт.
— И что выяснилось? — спросил Овинский.
— Лопались секции холодильников. Ну и другие простудные явления. Не учли конструкторы, что тепловозам не только под пальмами придется работать.
— У нас может завернуть покрепче казахстанского.
— Это уж как пить дать. Старики сулят серьезную зиму. — Лихошерстнов шумно вздохнул. — Ударят морозы, а в цехах — Мамай воевал. Реконструкция!.. Попрут тепловозы на ремонт, куда ставить будем?
Затрещал телефон. Начальник депо, не поворачиваясь, сгреб трубку.
— Вас вызывает управление дороги, — протараторила телефонистка так громко, что даже Овинский разобрал ее слова.
Разговор был короткий: Лихошерстнову предложили немедленно выехать в управление, зачем — не объяснили.
Вечером в депо прибыла еще одна, самая крупная по численности партия тепловозов. Лихошерстнов едва не опоздал на поезд, обсуждая с Овинским и своими заместителями, как лучше расставить людей по новым машинам.
Была полночь, когда Виктор Николаевич поднялся в свою неприбранную, необжитую комнату. Прослушал по радио сводку погоды — пока морозов не обещали. Только сегодня Овинский по-настоящему понял, какие испытания ожидают депо, если зима окажется суровой. И хотя Овинский понял это, хотя теперь он определенно знал, что никуда не уедет из Крутоярска-второго и что, очевидно, ему предстоит вместе с Лихошерстновым, Добрыниным, Кряжевым пережить тяжелое, опасное время, он впервые за многие-многие дни уснул быстро и крепко.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ГЛАВА ПЕРВАЯ
«Светочка!
Я опять сорвалась. Надо собираться с духом и карабкаться снова. Пока еще трудно судить, насколько глубоко скатилась я с той высоты, которой достигла за последний месяц. Теперь самое важное, чтобы прошла спокойно ночь, а утром меня осмотрит мой лечащий врач. Ох, скорее бы утро! Если бы можно было всю ночь читать или писать.
Вот ведь как бывает: хвасталась я хвасталась своей устойчивой нормальной температурой, своим самочувствием, а сегодня вдруг появилась кровь. После обеда я гуляла, как обычно, в саду. Было морозно, тихо, хорошо как никогда. Как раз то, что нужно для меня. Я всегда подолгу гуляю, но сегодня уж и голова начала покруживаться, а я все ходила и ходила. Вот, думаю, пройду десять раз взад-вперед по аллее — и хватит. Но пройду эти десять раз и снова намечаю — ну еще десять. А потом уж как-то чувствовать перестала, настолько сильно я утомилась. И мысли тоже как-то притупились.
И как странно потом все было. Это уже в палате. Я только прилегла. И знаешь, я, кажется, не кашлянула даже, а просто вдруг поперхнулась ни с того ни с сего. Во рту мигом стало горячо и привкус появился. И я сразу поняла, что со мной.
Только кровотечение было совсем небольшое. Прибежала сестра с резиновыми жгутами (ими руки и ноги затягивают, если кровотечение сильное), а оно уж и кончилось.
Сестра дежурила из новеньких, неопытная. Она, конечно, знала, что мне надо немедленно внутривенное вливание сделать, хлористый кальций ввести, но, наверное, никогда самостоятельно не делала этого. Все старалась скрыть, что волнуется. Но я-то видела, что она на меня глаза боится поднять и все мечется: то жгуты со стула на спинку кровати перевесит, то примется мне руку спиртом натирать, то убежит к своему столу в коридор. Я подумала: упустит время, кровотечение-то может повториться. И вот бывает же, откуда у меня только спокойствие взялось. Говорю ей: «Вы не волнуйтесь, колите. Ничего страшного нет. Главное, не забудьте из иглы воздух выпустить». Она бормочет: «Хорошо, хорошо, я знаю…», а сама все мечется-мечется. Дотянула, пока дежурный врач не пришла. Сегодня воскресенье, врач, наверное, на всю больницу один. Врач и сделал вливание.
Сейчас мне вставать нельзя, разговаривать тоже не следует. Пишу это письмо лежа. Конечно, лучше бы писать ночью. Тогда нужнее занимать себя чем-нибудь, отгонять разные мысли. Но на ночь гасят свет.
Повторится ли кровотечение? Пишу вот, а у самой такое чувство, будто внутри у меня притаилось что-то и ждет, ждет своего часа.
Пришла сестра проверить, все ли в постелях. Вот уже направилась к выключателю.
Света, родная моя, пожелай мне благополучной ночи.
Здравствуй, Светочка, снова здравствуй!
Мне так много надо сказать тебе. Сейчас меня выслушали и вообще всячески проверяли врачи: мой палатный, заведующая отделением и еще кто-то, очевидно терапевт. Но главное не это, а совсем другое. Главное — сегодняшняя ночь, вернее, главное не сегодняшняя ночь, а что я передумала и перечувствовала. Страшно жаль, что я не смогу точно выразить, как я думала и как чувствовала. Хотя это тоже не главное. Я очень многое вспоминала. Вернее, мне как-то само собой вспоминалось. Началось, кажется, так. В палату зашла дежурная сестра, проведать меня. Было, наверное, уже около двенадцати. Сестра пожелала мне поскорее уснуть, шепнула всякие успокаивающие слова (забыла, как сама-то переволновалась) и сказала, что о моем состоянии справлялись из депо, из комитета комсомола, передавали привет. Я спросила, кто звонил. Сестра сказала, какая-то девушка. Я сразу догадалась кто. Помнишь, я писала тебе в последнем письме, что меня навещали трое. А та девушка — помнишь, мой комсорг? — она опять на днях у меня была. Приехала в город, на открытие катка, и, представь себе, забежала ко мне. Я была ужасно рада ей, чуть не расплакалась, как в тот раз, когда они приходили втроем. Так вот, когда мне сказали, что Рита звонила, я стала думать о ней, вспоминать обе наши встречи. Потом я вспомнила Юру и Геннадия Сергеевича, они приходили вместе с Ритой в первый раз. Потом вспомнила еще кого-то, а дальше уж как по реке плыла — все вспоминала и думала, вспоминала и думала. Много ли я прожила? Ничего еще не сделала, только росла и училась; а сколько уже, оказывается, повстречалось мне хороших людей!
И вот, не помню уж в связи с чем, отчего, меня осенила удивительная мысль. Я подумала вдруг, что все мои переживания, даже история матери, даже тот ее Добрынин — это же совсем маленькое, ничего не значащее. Главное совсем не это. И главное — не я. Главное — все люди, вся жизнь.
Но это еще не все. Я принялась думать дальше и вот какие сделала новые открытия. Ты, я, все мы приходим в жизнь, приходим к людям, чтобы сделать что-то для нее, для них, вложить, добавить что-то к тому, что уже создано до нас. И тогда мы становимся частичкой жизни, частичкой всего, что есть хорошего на земле. А ведь все созданное на земле никогда не умрет. Все будет жить и жить. Значит, и мы будем жить и жить. Света, милая, я почувствовала себя Ньютоном, когда сделала это открытие. Не смейся, пожалуйста. Возможно, я открыла давно открытое. Даже скорее всего, что я открыла давно открытое. Но все равно для меня это было открытие, и я сама для себя — гений.
Ты не можешь вообразить, что творилось со мной. Мне хотелось вскочить с кровати… Хотя нет, это было уже потом. А сначала было иначе. Не стоит даже писать так. Скажу только, что на мгновение мне сделалось ужасно больно. Ведь я-то еще совсем ничего не успела в жизни. И вот это кровотечение. В общем, полезла было в голову всякая заупокойная ересь. Но, честное слово, это длилось недолго. Я быстро справилась.
Послушай, как я сформулировала суть своей философии: «Живет лишь тот, кто создает. Если человек ничего не создал хорошего для людей, он и не жил вовсе. Можно считать, что его совершенно не было на земле».
Ну как? Разве не здорово?!
Что со мной творилось, когда я сформулировала и поняла, как здорово у меня получилось! Мне хотелось вскочить с кровати, куда-то идти и идти и все говорить, смеяться…
В палате уже давно спали. И весь наш корпус спал, и все корпуса больницы спали. Вообрази себе множество палат, множество коек и сотни спящих людей. И только я одна лежу среди них, не сплю и делаю открытия.
И знаешь, я вовсе забыла прислушиваться к себе, к тому, что во мне притаилось. Уже под утро вспомнила и прислушалась. Но уже совсем по-другому. Знаешь, как-то со злостью. Я словно бросила вызов тому, что во мне притаилось.
Теперь, если я поправлюсь… Постой, что это за «если»? Никаких «если»! «Через несчастье — к счастью!» — только так.
Ох, как мне не терпится поделиться с кем-нибудь моими открытиями. Если бы пришла Рита! Нет, с ней я еще не осмелилась бы поделиться, мы не настолько близки.
Мое письмо будет идти три-четыре дня. Если даже ты сразу ответишь, то все равно пройдет еще три-четыре дня, пока я получу твое письмо. В итоге шесть — восемь дней. Целая вечность!
Постой, я же могу послать это письмо авиапочтой! Закругляюсь, чтобы поскорее отправить его.
Какие еще новости? В субботу у меня был еще один неожиданный гость — мой начальник. Сырых. И знаешь, у нас наладился разговор. Даже задушевный какой-то разговор получился. Я никак не ожидала. И что особенно удивительно — Сырых сказал мне, что на его место заведующим техническим кабинетом назначают другого. В депо, оказывается, прибыло несколько новых инженеров, одного из них и назначают. Так что фактически Сырых уже вовсе не мой начальник. А он все-таки зашел повидать меня. Просто так, взял и зашел.
Я спросила, на какую работу его самого теперь поставят. А он и сам не знает. Мне его жалко. Он какой-то словно побитый.
А Лихошерстнова вызвали к начальнику по дороге. Сырых говорит, что ему не нравится этот вызов. В депо приехали тепловозы, большая партия, с ними разобраться надо, а начальника депо куда-то вдруг вызывают.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Света, я прерывалась. Похоже, что врачи собираются приговорить меня к операции. А операции на легких — страшная вещь. Лучше мне не описывать тебе, что это такое.
Только что у меня был хирург. Выслушивал сердце. Хирургов ведь прежде всего интересует сердце — выдержит ли? Смотрел мои рентгеновские снимки. Но ведь последнее-то слово за мной. А я не намерена сдаваться. Не подумай, что я боюсь операции. Нет, вру — конечно, я боюсь ее. Но не в этом дело. Я лягу на операционный стол лишь после того, как исчерпаю все иные средства борьбы с болезнью. Все.
Многое зависит от моего лечащего врача. До сих пор она, мне кажется, была моим союзником. Но после вчерашнего кровотечения ее могут заставить уступить. Тогда мне придется одной постоять за себя. Что ж, я готова.
Дорогой друг мой, пожелай мне быть сильной. Целую. Лиля».
Лихошерстнову не повезло. Хотя он приехал, как ему и предписывалось, без промедления, Александр Игнатьевич Соболь не смог принять его в первый же день. А на второй день было воскресенье. Таким образом, прием отодвинулся до понедельника.
Александр Игнатьевич остался за начальника дороги, ушедшего в отпуск, и ему, как и всякому ответственному лицу, постоянно приходилось выезжать то в обком партии, то в горком, то еще куда-нибудь. В эти дни его беспокоили особенно часто. Возникли затруднения на местном железнодорожном узле. Работники обкома и горкома, встревожившись, то созывали совещания, то просто приглашали железнодорожных командиров к себе на беседу, хотя именно сейчас-то, казалось бы, их менее всего следовало отвлекать от их прямых дел. Конечно, и в обкоме и в горкоме понимали, что отвлекать надо как можно меньше, поэтому совещания и беседы старались проводить покороче. Но каждый из руководителей учитывал лишь то время, которое он отнимал у Соболя сам, забывая, что другие отнимали тоже, и таким образом из коротких совещаний и коротких бесед складывались целые часы. В субботу — в день приезда Лихошерстнова — Александр Игнатьевич успел сделать в управлении лишь самое необходимое.