Чтение онлайн

– Но когда?!
– воскликнул Наполеон.
– Ты приходишь сюда по два, по три раза в год и говоришь, что собираешься создать армию. Знаешь ли ты, сколько я уже жду? Четыре года, целых четыре года жалкой, постыдной ссылки.

– Я умею считать, - ответил Такумсе.
– Ты получишь свою битву.

– Когда весь поседею и состарюсь? Ответь мне! Да я скончаюсь от старости, прежде чем ты наконец соберешь силы краснокожих! Тебе известно, насколько я беспомощен здесь. Лафайет и Де Морепа не позволяют мне отдаляться от форта больше чем на пятьдесят миль, мне не дают войск! Пусть сначала соберется армия американцев, твердят они. Американцы, мол, должны набрать войска, с которыми тебе предстоит сражаться. Но только ты можешь заставить этих бесхребетных независимых подлецов объединиться.

– Знаю, - кивнул Такумсе.

– Такумсе, ты обещал мне армию из десяти тысяч краснокожих. Вместо этого я постоянно слышу о каком-то городе, где поселилось аж десять тысяч _квакеров_!

– Они не квакеры.

– А, кто бы они ни были! Они отрицают войну, а это одно и то же. Внезапно голос Наполеона смягчился, в нем появились любовь, настойчивые, просящие нотки.
– Такумсе, ты нужен мне, я полагаюсь на тебя, прошу, умоляю, не подведи.

Такумсе расхохотался. Наполеон давным-давно понял, что его фокусы срабатывают только с бледнолицыми, изредка - с краснокожими, а на Такумсе не действуют вообще.

– Тебе нет никакого дела до меня, а мне нет никакого дела до тебя, сказал Такумсе.
– Тебе нужна одна большая битва и победа в ней, чтобы вернуться в Париж героем. Мне нужна эта битва и победа в ней, чтобы вселить в сердца бледнолицых ужас, чтобы создать под своим предводительством еще большую армию краснокожих, чтобы очистить южные земли и прогнать англичан за горы. Одно сражение, одна победа - вот почему мы сошлись, но после того как мы добьемся своего, ты ни разу не вспомнишь обо мне, а я - о тебе.

Наполеона речь Такумсе рассердила, но полководец сумел-таки выдавить улыбку.

– Ну, какая-то правда в твоих словах имеется, - сказал он.
– Мне нет до тебя дела, но я не забуду тебя. Я многому научился у тебя, Такумсе. Я понял, что любовь к полководцу вернее ведет за собой людей, чем любовь к стране, но любовь к стране - это лучше, чем жажда славы, а жажда славы лучше, чем страсть к грабежам, и страсть к грабежам - лучше, чем поклонение деньгам. Но лучше всего сражаться за какое-то дело. За великую, благородную мечту. Меня мои воины всегда любили. Они готовы пойти ради меня на смерть. Но ради благого дела они пожертвуют своими женами и детьми и будут считать, что оно того стоит.

– Ты этому научился у меня?
– спросил Такумсе.
– Это речи моего брата, а не мои.

– Твоего брата? Мне-то казалось, что он никогда не призывал людей положить жизнь за какое-то дело.

– Он весьма волен в вопросах смерти. Он ненавидит убийство.

Наполеон рассмеялся, и Такумсе рассмеялся вместе с ним.

– А знаешь, ты все-таки прав. Мы не друзья. Но ты мне нравишься. И вот что мне непонятно. Неужели, победив и изгнав бледнолицых со своей земли, ты вот так вот все бросишь и позволишь племенам разбрестись в разные стороны и жить так, как они жили раньше? Неужели ты допустишь, чтобы все снова принялись ссориться друг с другом, чтобы краснокожие вновь стали слабыми?

– Не слабыми, счастливыми. Прежде мы были счастливы. Много племен, много языков, но единая живая земля.

– Слабыми, - повторил Наполеон.
– Знаешь, Такумсе, если б мне удалось объединить под единым флагом _мою_ страну, я бы держал ее так крепко, что мой народ стал бы великой нацией, великой и могучей. Запомни, если у меня это получится, мы вернемся и отнимем у тебя твою землю. Мы захватим все страны на земном шаре. Уж поверь мне.

– Это потому, что ты представляешь зле", генерал Бонапарт. Ты хочешь все и вся переделать, подчинить себе.

– Это не зло, глупый ты дикарь. Когда люди начнут повиноваться мне, они обретут счастье и покой, обретут мир. И впервые за всю историю они станут свободными.

– Они будут жить в мире, пока не восстанут против тебя. Они будут счастливы, пока не возненавидят тебя. И свобода их продлится только до той минуты, пока они не решат поступить против твоей воли.

– Вы только посмотрите, краснокожий философствует. А эти крестьяне-поселенцы знают, что ты читал Ньютона, Вольтера, Руссо и Адама Смита? [Смит Адам (1723-1790) - английский экономист, заложивший основы классической политэкономии и первым обратившийся к исследованию экономической истории средневековой Европы.]

– Вряд ли им известно, что я умею читать на их языке.

Наполеон, наклонившись, облокотился на стол.

– Мы уничтожим их, Такумсе, ты и я. Но ты должен привести мне армию.

– Мой брат предрек, что у нас будет эта армия еще до конца года.

– Пророчество?

– Все его пророчества сбываются.

– А он не сказал, победим мы или нет?

Такумсе усмехнулся:

– Он сказал, что ты обретешь славу самого великого европейского генерала за всю историю. А я-буду известен как величайший краснокожий вождь.

Наполеон взъерошил волосы и улыбнулся. Теперь он выглядел как настоящий мальчишка. Он умел угрожать, хвалить и преклоняться одновременно.

– Ну, это еще неизвестно. Знаешь ли, мертвецов тоже называют великими.

– Но люди, проигравшие битву, никогда еще не обретали славу. Их благородством, может быть, мужеством восхищались. Но великими никогда не называли.

– Верно, Такумсе, верно. Твой брат, оказывается, провидец. Дельфийский оракул.

– Я не знаю этих слов.

– Неудивительно, ты ведь дикарь.
– Наполеон налил в бокал вина.
– Я несколько забылся. Вина?

Такумсе покачал головой.

– Мальчику, думаю, еще нельзя, - заметил Наполеон.

– Ему всего десять лет.

– Во Франции это означает, что вино наполовину разбавляется водой. Да, кстати, а что у тебя делает бледнолицый мальчишка? Такумсе, ты что, взялся за похищение детей?

– Этот мальчишка, - сказал Такумсе, - нечто большее, чем кажется.

– Глядя на его набедренную повязку, этого не скажешь. Он понимает по-французски?

– Ни слова, - успокоил Такумсе.
– Я пришел, чтобы спросить у тебя... вы дадите нам ружья?

– Нет, - сразу ответил Наполеон.

– Мы не можем идти против пуль со стрелами, - объяснил Такумсе.

– Лафайет запрещает выдавать вам какое-либо огнестрельное оружие. И Париж поддерживает его. Они тебе не доверяют. Боятся, что в один прекрасный день те же самые ружья обратятся против нас.

– Какой тогда прок от всей моей армии?

Наполеон улыбнулся, сделал глоток из бокала.

– Я говорил с некими торговцами из Ирраквы.

– Ирраква - это испражнения больного пса, - сказал Такумсе.
– Это жестокие, завистливые твари, они были такими до того, как пришел белый человек, а теперь стали еще хуже.