Чтение онлайн

За неделю до этого письма была обнаружена ваша база на улице Градоли. Кто жил там в те дни?

Бальзерани постоянно жил на этой базе. Это было бы и моим, но я там почти не бываю. Я живу на улице Монтальчини и сплю там, если слишком поздно заканчиваю разговор с Моро. В противном случае я сплю и на улице Градоли. В любом случае, на следующее утро я должен уехать, чтобы доложить руководителю и определить дальнейшие действия. В то утро, 18 апреля, я вместе с Барбарой покинул улицу Градоли, было, наверное, семь часов.

Кто вышел последним и закрыл дверь?

Кто закрыл дверь... Я точно не помню, но уверен, что мы вышли вместе. И мы сразу же расстались. Я уехала на поезде в Рапалло. Через несколько дней я вернулся в Рим, и меня не интересовало, затопило ли квартиру или ТиБР разлился и затопил весь Рим, я был где-то в другом месте, и не только головой. С Барбарой тоже ничего не случилось, она, как и я, узнала из новостей, что база обнаружена, и старалась больше туда не ступать.

В судебном документе состояние квартиры описывается так: «Душ открыт внутри ванны, под углом, ручка швабры направлена на стену, где между плитками есть трещина».

Кажется немного странным, что затопление, которое заставило жильцов вызвать пожарную бригаду, было случайным.

Это не ваша вина, но... можно ли свести эту историю, которая во многом является трагедией, к вопросу о водосточных трубах, душевых, туалетах, короче говоря? Хорошо. В водосточной трубе, подведенной ко всем квартирам на улице Градоли, прямо на уровне пола в нашей ванной комнате и, соответственно, в потолке одной из жильцов, живущих ниже, образовалась структурная течь. Несколько раз она жаловалась на это администратору, который прислал сантехника — это случилось за несколько месяцев до этого, когда Моруччи жил в этой квартире. Сантехник посмотрел, повозился, сделал несколько ударов молотком и вынес приговор: здесь надо все снести, это долгая работа, решайте и дайте мне знать. Он ушел, и больше ему никто не звонил. Тем временем протечка не собирается устраняться, она капает, пока бригада проводит свою самую шокирующую операцию. Так что мне придется до конца своих дней отвечать на вопрос: почему 18 апреля капало? Я не знаю, клянусь, должно быть, я оставил кран включенным, или это сделала Барбара, необыкновенная женщина, но всегда бессонная по утрам. Я принимаю любую гипотезу, если только вы перестанете меня спрашивать.

А швабра против душа?

Я не знаю. Но предположим, что я, сумасшедший, специально затопил дом, где я иногда ложусь спать: для чего бы я это сделал?

Среди многих других гипотез есть и такая: кто-то пришел, возможно, ваш товарищ-диссидент, чтобы вызвать полицию. Кто-то затаил на вас злобу?

Помимо того, что дьявольским вдохновителем по определению являюсь я, и мне бы хотелось, чтобы в этой роли не было толпы, помимо того, что речь идет об организации, где каждый боевик обязан иметь при себе как минимум один пистолет, и чтобы решить разногласия со мной радикально, не нужно прибегать к швабре — помимо всего этого, если уж на то пошло, это был бы кто-то, кто имел зуб на Барбару. На улице Градоли меня почти не бывает. Пожалуйста, давайте вернемся к серьезности. Это не выдерживает критики.

На этой базе было найдено много очень важных материалов. Именно потому, что он там был, не проверить краны или что-то еще перед выходом, противоречит благоразумию и умению, о которых вы заявляете бригадирам.

Умные иногда, предусмотрительные часто, нормальные люди всегда. А на самом деле мы так часто поступали благоразумно, что когда я думаю об этом... товарищи забывали свои пистолеты в поезде или на журнальном столике, например. Когда я говорю, что мы умелые, я имею в виду обычного человека. Не то чтобы мы никогда не отвлекались. Товарищи должны вести себя благоразумно, но они также должны управлять. И действительно, что находит милиция, кроме бумаг, документов, оружия и различных приспособлений? Мои рубашки, замоченные в тазике. Кто должен был их за меня постирать? Я сам их постирал.

Вы сказали, что часто ночевали на улице Монтальчини. Можете ли вы подсчитать, сколько времени вы провели с Моро за этим промежутком? В первом коммюнике вы написали, что процесс начался, а 15 апреля, в коммюнике № 6, вы объявили, что процесс закончился и Моро признан виновным. Были ли вы с ним в течение месяца? Когда именно вы перестали с ним встречаться?

Никогда.

Когда вы видели его в последний раз?

Когда он умер. И мы отвезли его на улицу Каэтани.

По словам Моруччи, один из граблей появился возле дома за несколько дней до смерти. Вы помните? Вы чувствовали реальную опасность?

Я помню блокпост на Виа делла Маглиана, недалеко от базы, но виден за километр, куча полицейских и карабинеров. Чтобы избежать такой блокады, достаточно быть внимательным. Многие товарищи живут в бригадах, они знают или чувствуют, кто находится в БР, и если они что-то замечают, то связываются с ними, сообщение доходит до командиров бригад, которые предупреждают командиров колонн. От нас ничего не ускользало. Мы почувствовали себя в опасности только тогда, когда парламент в рекордные сроки принял пакет мер безопасности, одна из которых требовала, чтобы обо всех договорах купли-продажи или аренды владельцы сообщали в местное отделение полиции. Внезапно все базы перестали быть безопасными. Квартира на улице Монтальчини была куплена недавно, если они проведут проверку по датам регистрации в обратном направлении, то скоро доберутся до нее. Но мы ничего не можем с этим поделать. Давайте двигаться дальше.

Просьба об освобождении тринадцати политических заключенных датирована 20 апреля. Больше месяца вам говорили, что ни о чем договариваться не будут. Вы сначала были уверены, что оно не будет рассмотрено?

Да. Видите ли, расстояние между «Виа Фани» и конкретным запросом само по себе показывает, как мы оценивали ход событий. Вначале мы просто поставили проблему товарищей, которых нужно освободить, не конкретизируя просьбы: мы оставляем открытым диапазон возможностей для тех, кто проголосовал за переезд, мы наблюдаем. Как я уже сказал, мы считаем достаточным, чтобы было признано, что в Италии есть заключенные, которые являются политическими заключенными. Вопрос о том, когда и кого освобождать, сейчас не стоит. Сейчас достаточно открыть дверь, показать, что вы думаете о том, как ее открыть. Давайте продолжим в том же духе в течение двадцати дней. Мы назовем имена тринадцати товарищей с коммюнике № 8, когда будут проходить игры, как крайний случай: просьба настолько вопиюще не соответствует действительности, что было бы легко перейти на менее амбициозную почву, если бы нам ее предложили. То, что это был нереальный запрос, ясно также из того, что среди имен был Пьянконе, который несколькими днями ранее был ранен в перестрелке, в которой погиб агент. Когда мы думали, что они его отпустят? Отпустите нас. Мы отстаиваем жесткую позицию, потому что закрытие является жестким. Отказаться от нее было бы легко.

Но когда всплыли имена Альберто Буоноконто и Паолы Бесускио, вы сделали вид, что ничего не произошло.

Потому что это была болтовня. Те, кто движется путано, возможно, с не совсем бескорыстными целями, — это социалисты. Мы все равно внимательно следим за ними, сначала думая, что они могут оказать какое-то влияние на ДК, но вскоре мы понимаем неясную природу того, что они делают — слухи, полупредложения, пущенные в оборот, за которые никто не берет на себя ответственность. Ничего, что могло бы рассматриваться такой организацией, как наша, которая априори исключала тайные переговоры или косные методы. Если несколько человек и пытались дергать за ниточки, то ни один из них не достиг даже самых периферийных структур нашего управления. В то время я был членом Исполнительного комитета: до нас не доходило ничего, что могло бы побудить нас вступить в контакт. Вот так внезапно прервались конфиденциальные каналы. В тот период у «Красных бригад» не было ни одного отношения, которое не было бы открытым.

Ватикан, Харитас?

Даже нет. Если они с кем-то и общались, то уж точно не с Красными бригадами. В газетах пишут, что многие двинулись искать нас, но у нас не было представительства. В те дни к нам никто не приходил.

Развязка близка. 3 мая на площади Барберини вы встречаетесь с Моруччи и Фарандой, обсуждаете эпилог. Говорят, вы проговорили три часа. Это не мало, это было еще и опасно. Почему такое долгое обсуждение?

Я не знаю, как долго это продолжалось. Уже много дней в организации идет открытая дискуссия, пришло время принять решение. Я уважаю мнение Моруччи и Фаранды, но только оно отличается от мнения всех остальных боевиков в организации, включая товарищей в тюрьме, которые письменно говорят нам, чтобы мы принимали решение исключительно на основе наших политических оценок. Видите ли, то, что утверждают Моруччи и Фаранда, не является необоснованным. Действительно, многие из их аргументов заслуживают внимания. Но на данном этапе они неработоспособны. Сегодня я могу сказать, что если они заставили нас сделать этот выбор, то только потому, что мы не смогли его избежать. Но в тот момент сделать другой выбор означало закрыться от «Бр», объявить о провале стратегии, родившейся в 72-м, и ликвидировать организацию. Никто в то время не мог этого сделать. И на самом деле никто не предлагал этого всерьез, даже Моруччи и Фаранда. Именно мы должны решить, как закончить эту битву и двигаться дальше, а не как уйти и вернуться домой. Когда мы решаем привести в исполнение смертный приговор, мы знаем, что с этого момента борьба станет почти отчаянной. И скатится на чисто военный уровень. Я чувствую этот мрак, у меня есть ощущение неизбежности. Мы можем делать только то, что решили, мы можем быть только теми, кто мы есть... и это нехорошо. Я решаюсь на последнюю попытку, нет времени советоваться с исполнительной властью, но я знаю, что думают товарищи, я беру на себя ответственность позвонить Элеоноре Моро. Моруччи, Фаранда и Барбара окружают меня и прикрывают, пока я звоню домой Моро из телефона-автомата в метро вокзала Термини. Это опасно, они могут засечь этот телефон в считанные секунды. Я говорю о смерти, которая уже обозначила меня, с единственным человеком на другом конце линии, который, несомненно, будет испытывать ужасную боль. Я бы не хотел этого, я бы хотел быть в другом месте. Все, что я могу сказать, это то, что все еще есть вероятность того, что приговор не будет приведен в исполнение. Я возмущен этой записью, мой тон напряжен и непростительно императивен. Но я уверен, что мне удалось сказать, что достаточно слова от окружного прокурора, любого слова, лишь бы оно было авторитетным. Я кладу трубку, мы расходимся, я возвращаюсь на улицу Монтальчини, и начинается самое долгое и бессмысленное ожидание в моей жизни.