Чтение онлайн

Распространяетесь ли вы в других городах?

Мы везде. Милан, Турин, Генуя, Венето, Тоскана, Марки, Рим... и совсем недавно — Неаполь.

Вы бываете в очень немногих местах.

Это те, которые имеют значение. Мы не коалиция групп. Мы — организация с линией. И когда мы начинаем кампанию, на нас обрушивается гнев Божий. Наблюдатель, не понимающий, какие политические трудности нас сокрушают, может вообразить, что мы сильны. То, что это не так, не понимают даже некоторые товарищи, которые уже несколько лет сидят в тюрьме.

На самом деле, в 1978 году вы умножаете огонь, это град. Кажется, что вы поражаете, прежде всего, тех, кто принадлежит к государственному аппарату, Пальма в Риме до Моро, маршал Берарди в Турине, Эспозито в Генуе, а затем снова судья Тартальоне в Риме в октябре. Какой смысл после похищения Моро и его трагического исхода, в том числе и для вас, наносить удары по этим незначительным фигурам?

Все действия того периода были частью кампании вокруг похищения. В Моро мы нацелились на политические силы, с людьми, которых вы назвали репрессивными аппаратами, и планировали атаку на экономические силы. Это были три направления, по которым мы двигались. С экономической стороны, было трудно ударить по проектам реструктуризации фабрика за фабрикой, в присутствии рабочего движения, которое сопротивлялось, но становилось все более слабым. Это была очень дифференцированная местность, однородная только по масштабам увольнений и сокращений. Мы продвигали бесчисленные мелкие акции против иерархии компании, но чтобы подорвать решимость боссов, требовалось нечто большее. Мы также планировали похитить Леопольдо Пирелли через несколько дней после Моро. Предварительное расследование уже было проведено, мы знали, где он живет, его обычные маршруты, мы выбрали место, где заблокируем его машину, фургон и место, где мы будем его держать, были готовы, не хватало только нескольких деталей и выбора дня. Короче говоря, мы продумали две громкие акции, на политической и экономической почве, в то время как колонны действовали против репрессивного аппарата.

Если бы дело дошло до переговоров, что бы вы сделали со всеми этими действиями, которые были приведены в движение?

Они бы прекратились. Немедленно. У организации была способность мгновенно, очень быстро принимать решения, был разум и дисциплина. На самом деле, похищение Пирелли было приостановлено, как только мы оценили, что то, что было начато сразу после похищения и во время похищения Моро, имело такой политический масштаб, что другие действия ничего бы не добавили. Мы всегда выверяли свои действия по политическим соображениям, правильным или неправильным. С конца 78-го по конец 79-го мы следовали этой логике. Против ДК было проведено максимальное наступление с помощью кампании всех колонн, сконцентрированных между апрелем и маем 79-го: во время обыска/уничтожения Римского комитета на площади Никосии погибли два агента «Дигос», бросившиеся туда после сигнала тревоги, поданного монахиней. Дигос: вот кто с этого момента стал настоящей мишенью. Раньше на столкновения с полицией и карабинерами шли почти исключительно в тех случаях, когда это было неизбежно для достижения других целей. Теперь нет, мы стараемся бить именно по этим аппаратам и особенно по их управленческим структурам, также в министерствах, особенно если они связаны с тюрьмами. Даже перестрелки с квартальными патрулями почти всегда преднамеренны. Правительство поручило репрессивным силам ликвидировать нас, и либо мы противостоим им на той же почве, либо нам лучше остановиться. Мы не останавливаемся.

Дело в том, что вы бьете по политикам и государственным аппаратам, но в социальном столкновении, которое в конце десятилетия становится решающим, подготавливая тотальную перестройку 1980-х годов, вас нет. Не является ли это одним из неотъемлемых ограничений партизанской войны, которая направлена на человека, на символ? На заводе, в январе 1979 года, вы совершаете вопиющую, с вашей собственной точки зрения, ошибку. Какой смысл убивать Гвидо Росса?

Это, безусловно, ошибка. Я думаю, что это самая символичная политическая и человеческая трагедия того, что происходило в те годы. Гвидо Росса был рабочим PCI и осудил одного из наших товарищей, Франческо Берарди, тоже рабочего. Это единственный известный мне эпизод такого рода — один рабочий доносит на другого в полицию. Не случайно это произошло на Italsider в Генуе: это государственная компания, и PCI считает ее чем-то отличным от частного сектора, она думает, что, будучи сильной, может вмешиваться, сотрудничать с таким начальником. Он становится более реалистичным, чем король. Он предлагает как сотрудничество с компанией, так и осуждение работников, которые не вписываются в систему. Но оба варианта ставят его в противоречие с самим собой, со своей основой, со своей традицией. Именно по этому поводу мы хотели вмешаться. Но мы ошиблись дважды: переоценив опасность того, что рабочий класс превратится в сборище правонарушителей (единственным, кто долгое время верил в это, был Джулиано Феррара, тогдашний лидер PCI в Турине, который безрезультатно распространял с этой целью анкету). И в то, что противоречия такого рода, между рабочими, можно разрешить с помощью оружия.

Кто решил ударить Росса?

Генуэзская колонна. Но исполнительный директор мог противостоять этому, но не сделал этого. Намерение было ранить его, а не убить.

Почему он был убит?

Они пошли бить его, когда он садился в машину, произошла какая-то потасовка, товарищи выстрелили, и вместо того, чтобы ранить его, они его убили. Смерть — это всегда серьезно, на этот раз это политическая ошибка, которая заставляет не очень строго контролировать применение оружия. В конце концов, ошибка была впереди. Гвидо Росса не должен был быть даже ранен. Внутреннее противоречие в рабочем движении, либо вы решаете его политически, либо поражение будет за всеми, оружие бесполезно.

Но почему мы совершили эту ошибку?

Возможно, нас ввели в заблуждение результаты предыдущей акции, когда мы ранили другого представителя PCI на заводе, Карло Кастеллано, который занимался управлением персоналом, историческим аналогом рабочих. В тот раз PCI пришлось объяснять своим членам, как получилось, что они оказались боссом партии. С Гвидо Россой ситуация была совершенно иной.

Вы почувствовали реакцию?

Очень тяжелую. Но нам не нужно было ее слышать, чтобы понять, что мы были неправы. Поэтому все признали, и некому было сказать, что мы поступили правильно. Мы никогда так не говорили, когда нам приходилось убивать. Но в тот раз серьезность выбора усугублялась тем, что мы ошиблись там, где совершенно не должны были ошибаться. Противоречие в сознании рабочих было подпольным, замалчиваемым. Но оно было, и предложение PCI о денонсации не прошло даже после Россы, которого не простили даже рабочие.

Вы обсуждали это?

Это было драматическое обсуждение. Но просто. Мы были неправы.

А почему Берарди, которого осудил Росса, покончил с собой?

Берарди был металлистом, работал в литейном цехе и распространял наши листовки и документы. Вот почему Росса осудил его в октябре 1978 года. Это прекрасная и ужасная история. Товарищ рабочий из Италсидера осуждает другого товарища рабочего из Италсидера. Ожесточенный конфликт между PCI и БР разделил их. Росса решает свою проблему, отправив Берарди в тюрьму. Но через несколько месяцев после того, как БР убивает Росса, Берарди убивает себя. Кто знает, осознавал ли кто-нибудь из тех, кто сидел в Botteghe Oscure, масштабы происходящего, какие рваные раны проходили по телу рабочих.

Но даже это, что вы называете ошибкой и за что дорого платите, не является ли свидетельством того, что вы застряли в ситуации, из которой не видите выхода? Ощущаете ли вы этот тупик?

Оценка не была однозначной. Как я уже говорил, мы не ожидали такого слияния политических сил, когда PCI полностью интегрируется в общий фронт с ДК и даже без оппозиции со стороны души рабочего класса. Внешние условия как для партизанского, так и для классового движения сузились. Не все, я думаю, осознавали последствия, которые чрезвычайное положение будет иметь для всех форм конфликта. Поэтому в 1979 году нам пришлось смириться с одним обстоятельством: БР больше не могли быть такими, какими они были раньше. Мы действительно нанесли удар в самое сердце государства, на самом высоком символическом уровне, и стали больше, чем когда-либо хотели быть. Мы представляли себя по-другому, катализаторами процесса, а не единственными действующими лицами.

И что дальше?

Первое следствие заключается в том, что любые наши действия потеряли характер ограниченной конфронтации, конфликта с целью прийти к посредничеству: государство абсолютизирует его как требование легитимности, решает, что либо оно уничтожит нас, либо это будет его собственное поражение. Это слабое мышление при сильных средствах, дело генералов, а не наследников Макиавелли. Второе следствие заключается в том, что вооруженная пропаганда остается без своего краеугольного камня: если вы не откроете брешь в фронте противника, ваши речи останутся мертвой буквой. Единственное послание, которое вы можете передать, это послание разрушения, оно заключается в ударах, которые вы наносите по государственному аппарату. Но в чем был смысл нашей стратегии, если мы не могли полагаться на постоянные тактические посредничества: это вы навязываете, это вы заключаете, это вы добиваетесь для тех, кого вы представляете? Мы доходили до того, что говорили, что городская партизанская война — это форма революционной политики нашего времени, но по определению политика — это посредничество. И теперь мы больше не можем этого делать. Более опытные товарищи понимают это, трудности, с которыми мы столкнулись в начале, были ничто по сравнению с этим.