Чтение онлайн

— Ясно.

— Чего там.

— Все понятно…

— Из шести с половиной миллионов пудов, спущенных нам по разверстке, собрано более пяти. Есть все возможности досрочно выполнить боевой приказ партии и товарища Ленина— закончить продразверстку по хлебу к первому января. — Пикин говорил громко, будто на митинге, и чем дальше, тем сильнее возбуждался, повышал голос. — Нужен еще один решительный нажим. С двадцатого по тридцатое декабря объявлен штурмовой красный декадник. Мы должны собрать все свои силы, все резервы воедино и ударить по сытому, своевольному сибирскому кулаку так, чтобы весь план, до единого зернышка, был на ссыпке. — Он вскинул правую руку, медленно и энергично, будто сминая что-то упругое, сжал кулак и грохнул им по столешнице. — Ломать хребет саботажникам. Беспощадно разделываться с любой контрой. Брать хлеб решительно…

Запавшие глаза Пикина полыхали яростью, подсиненные провалы щек подернулись краснотой, будто на них упал отсвет далекого пламени. Его накал давно уже передался собравшимся.

— Не повторить Челноково! Кулачье сгубило девять наших боевых товарищей, а мы расслюнявились. Теперь недобитки над нами скалятся. И тут нам чека только помешало, товарищ Чижиков. — Метнул в председателя губчека обжигающий взгляд и будто клятву выкрикнул: — Подобного не допустим! За каждого погибшего продотрядовца — к стенке пятерых! Безжалостно и безоглядно! Всю ответственность перед партией и Советской властью беру на себя. Казнить либо миловать вас может только коллегия губпродкомиссариата. И чтоб ни-ка-ких ахов. Объявляется чрезвычайное положение!.. — Задохнулся от волнения, еле договорил: — Чего еще вам не хватает? Чего надо?!

Ссутулился, опустился на стул. И никто не знал, что перед глазами у него сейчас — базарная толпа, наглые сытые морды кулацких сынков, избивающих еле держащегося на ногах голодного парнишку…

Охотников выступать оказалось немного, и те тянули в унисон Пикину, призывая напрячь все силы и завершить продразверстку досрочно. С этого же начал свое выступление и член коллегии губпродкомиссариата Вениамин Федорович Горячев. А затем сказал:

— Было бы пустой тратой времени выявлять кулака в сибирских деревнях. Мало-мальски приметная грань между кулаком и середняком от-сут-ствует. Вот в чем фокус! Посмотрите данные по Яровскому уезду на начало нынешнего года. На каждое хозяйство в среднем, я подчеркиваю, в среднем, приходится более пяти коров и почти четыре лошади. Нынешней осенью в этом уезде имелось мил-ли-он пу-дов необ-мо-ло-ченного хлеба урожаев прошлых лет. Товарищ Пикин тысячу раз прав: нужна решительность, безоглядность и натиск…

Говоря, он то и дело взглядывал на Чижикова, Сперва покусывал, покалывал его взглядами, а потом в горячевских глазах зажглась откровенная язвительная насмешка: «Выкусил? Теперь попробуй встань-ка поперек…»

Чижиков попросил слова и стал умерять воинственный запал продовольственников, призывая их к соблюдению революционной законности. Напомнив ленинское указание, что разверстка всей своей тяжестью должна лечь на кулака, Чижиков строго выговорил:

— Если мы впредь станем нарушать классовый принцип разверстки и будем по совету Горячева выметать хлеб у всей деревни, огулом, не считаясь с имущественным положением крестьян, то этим мы сработаем только на руку врагу…

Поднялся такой протестующий шум, что Чижиков умолк. Машинально приминал ладонью встопорщенные, коротко подстриженные под бобрик светлые волосы, внимательно вглядываясь в лица продработников.

Когда шум поутих, Чижиков заговорил снова.

— Не кипятитесь. Не поучаю. Но промолчать — не могу, не имею права! Продразверстка сейчас — главное для всех коммунистов губернии. Потому она так успешно и выполняется. Тут мы с вами в ногу. А вот насчет того, чтобы любой ценой взять хлеб, — не согласны! Надо так взять, чтобы трудящегося крестьянина не озлить, в кулачью стаю не толкнуть… Да не гудите вы! Лучше подумайте, как разверстку выполнить и беззаконий не допустить. Чека завалена жалобами крестьян. Надо сурово и публично наказать загибщиков. Чтоб другим неповадно было. И чтоб крестьянин по этим самодурам или переряженным врагам Советскую власть не мерил. Уверен — губком и губисполком поддержат нас…

— Пускай сама чека выполняет разверстку!

— Мы головой рискуем, а нас к ответственности!..

— Чека создали для борьбы с контрреволюцией… — выкрикнул Горячев.

— Вот именно! — рассек его фразу Чижиков.

— …а вы с кем боретесь? — как бы пятясь и извиняясь, скомкано докончил Горячев, уже жалея, что высунулся.

— С ней и боремся! Разве то, что вытворяет продотряд Обабкова, не контрреволюция наизнанку? — размашисто и звонко хлестнул разъяренный Чижиков. — Надо совсем обалдеть, чтоб не понимать этого…

И посыпал увесистыми раскаленными фразами, да так напористо и убежденно, что в настроении продработников наметился перелом. Но Пикин с ходу произнес еще одну искрометную речь, и заседание закончилось с тем же настроем, с каким началось.

Вениамин последним перешагнул порог кабинета, замешкался у неприкрытой двери, услышал:

— Черт тебя побери, Григорий, ты что, не понимаешь? Карасулин прав, сами плодим врагов.

— Не по тому компасу рулишь. Карасулин тебя еще не в такую трясину заманит. Посмотри, кто вокруг него. Волостной комсомольский секретарь — истеричная гимназисточка. Шекспиров разыгрывает на сцене, стишки про любовь…

— Разучился ты человеком быть. Жаль мне тебя… Прошу на коллегии губпродкома рассмотреть наше представление о нарушении революционной законности продотрядом Обабкова.

— Послушай, Чижиков, — Пикин еле владел собой, — не лезь куда не следует, Мы сами как-нибудь разберемся в своих делах.

— Жаль, но я вынужден…

— Не пугай… Валяй, жалуйся хоть самому господу богу, только под ногами не путайся, не лезь…

— А это уж не тебе решать, куда нам лезть…

Вениамин едва успел отступить от двери кабинета, сделав вид, что ковыряется в занедужившей зажигалке.

— Заело? — Чижиков зло прищурился.

— Техника. — Вениамин изобразил на лице улыбку.

— Ненадежна. Откажет — и не полыхнет…

— На такой случай есть кресало, — с беспечной веселостью ответил Вениамин, соображая, куда целит председатель губчека.

— Шумная штука. Тишины боится.

— Не понимаю вас, — как можно спокойнее выговорил Вениамин, чувствуя в горле булькающие толчки крови.

— Чтоб понимать, надо знать друг друга.

— Рад буду познакомиться с вами поближе. — Горячев галантно поклонился.

— Я тоже. Кстати, откуда вы узнали о Катерине Пряхиной?

— Из газет, — не задумываясь, поспешно ответил Вениамин.

— Вот курьез. Газетчики говорят: от вас узнали.

«Скотина Кожухов, проболтался спьяну», — догадался Вениамин и заторопился исправить ошибку.

— Мы действительно не понимаем друг друга. Впервые о челноковских событиях я узнал из газеты. А что касается обстоятельств воскрешения Катерины Пряхиной, так их газетчики узнали от меня.

— Каким ветром занесло ее к вам?

— Челноковский поп завез. Ори-ги-нальный тип. Ввалился среди ночи — помогай, в больницу не берут. Я всю войну в госпитале, немного знаком с медициной. Осмотрел, перевязал. Потом уговорил, чтоб сообщила о себе. До того была напугана, в любую щель готова…

— Вот и заползла. До свиданья.

«Куда заползла? О чем он?.. Кружит, как ястреб над цыпленком. Еще раз предупредить Катерину. Кажется, любит… Позарез нужен свой человек в чека… Скорей бы качнуть. Тогда сквитаемся… то-ва-рищ Чи-жиков».