Чтение онлайн

Председатель Северской губернской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией Гордей Артемович Чижиков всю ночь писал донесение о грубых злоупотреблениях властью и нарушениях революционной законности при проведении разверстки. Ни в разговоре, ни на бумаге он не терпел гладеньких, облегченных, обтекаемых фраз, потому по нескольку раз перечитывал каждое предложение, походя ероша его и заостряя. Документ заканчивался следующими выводами: «Эсеры, недобитые белогвардейцы и кулаки, умело используя недовольство крестьян, пытаются разжечь антисоветский мятеж. И разожгут, если мы немедленно не восстановим революционный правопорядок в деревне».

Нельзя сказать, чтобы к этому выводу Чижиков пришел без колебаний. Сколько раз жестоко спорил с собой, защищая, оправдывая Пикина и его линию в проведении разверстки. Даже по официальной статистике, в Северской губернии почти 14 %, или 25 000 хозяйств, — матерые кулаки. Они всячески саботируют разверстку, провоцируют столкновения крестьян с продотрядами, пакостят и вредят. Если следовать пословице «семь раз отмерь…» — сибирского хлебушка не видать. Пока убедишь да докажешь мужику… Спохватившись, Чижиков как за спасательный круг цеплялся за ленинские высказывания о продразверстке, снова и снова вспоминал напутственные слова Дзержинского: «Сибирский крестьянин своеволен и самолюбив. Без крайней нужды не наступайте ему на любимую мозоль…» Это было сказано перед самым отъездом Чижикова в Северск.

Прежде всего, думал Чижиков, надо очистить металл от ржавчины — отслоить трудящегося крестьянина от кулака. Врагам невыгодно четкое классовое расслоение. Пикин стрижет мужиков под одну гребенку, тем самым сплачивает середняка с кулаком, значит, помогает врагу…

От такого заключения в голове начинало звенеть и пол уходил из-под ног. Чижиков пил воду, курил, короткими пробежками колесил по кабинету и опять начинал с нуля. После долгой душевной борьбы он утвердился в правильности своих выводов, хотя и не представлял ясно, как же теперь на полном ходу сменить направление и скорость разогнавшейся продовольственной машины, и в донесении своем призывал партийные и советские органы губернии общими усилиями найти желанный ответ.

Совсем рассвело, когда Чижиков не спеша перечитал чистовой вариант донесения. Поднялся, чтобы задуть лампу, но не успел: опередил телефонный звонок Арефьева.

— Сейчас ко мне придет Катерина Пряхина. Та самая. Будете разговаривать?

— Обязательно. Сначала вы побеседуйте…

— Я уже дважды проделал это. Ничего новенького. «Не знаю», «не видела» — и весь разговор. Похоже, все это отрепетировано.

— Придет, проводите ко мне.

…Катерина вошла и встала у порога, прижавшись спиной к двери, не сводя испуганных, цвета переспелой смородины глаз с Чижикова, Тот вышел из-за стола навстречу женщине.

— Чего напугалась? Проходи, садись.

Она шла по кабинету так, словно каждый миг под ногами могла разверзнуться бездна. Осторожно присела на уголок массивного, обитого кожей стула с высоченной резной спинкой. И закаменела лицом и телом, чувствуя липкий пот на ладонях. Скользнув сочувственным взглядом по напряженной фигуре женщины, Чижиков мягко сказал:

— Хватит тебе трястись. Все страшное позади. Интересно, если бы Горячев не сообщил в газетку, до сих пор числилась бы усопшей?

— Н-не знаю, — еле выговорила Катерина, Сухо поблескивающие глаза примерзли к полу.

Чижиков пригладил ладонями встопорщенный светлый ежик на голове, сочувственно улыбнулся.

— Не думал, что ты такая…

— Какая? — Кончиком языка смочила ссохшиеся губы.

— Первой песенницей и красавицей по всему Логу слыла знахаркина внучка Катя Панова. Бабки не послушалась, дом и безбедную жизнь кинула, ушла с милым на чужую сторону. Недотрогой жила в Челноково красноармейка Катерина Пряхина, а все равно бойкой была, выдумщицей…

— Откуда знаете?

— Добрые вести не лежат на месте. Обратно в Челноково не собираешься?

— Кто себе смерти ищет?

— И то правда. А я вот хочу еще разок наведаться туда.

Умолк на миг, пораженный нежданным-негаданным видением. Будто живая, встала вдруг перед глазами раскрасневшаяся бедовая Маремьяна, Вот так, озорно сощурясь, поводя плечом и притопывая, с откровенным желанием зацепить, пропела она там, на сходе, свою частушку: «Ах, на блюдечке чай, и под блюдечком чай. Ныне всякого Гордея наве-ли-чи-вай».

Отчаянная… Бесшабашная… чего прилепилась?

И, заминая нежданную паузу, Чижиков торопливей обычного проговорил:

— Примечательное ваше Челноково, и люди там — интересные. Ну хотя бы Карасулин или эта, его комсомольская помощница…

— Ярославна-то? — Катерина оживилась. — Очень даже симпатичная девушка. Меня и то в свой комсомол сватала.

— Не пошла?

— Куда мне. Кабы понимала толком, что к чему…

— Так уж совсем и не понимаешь? — Чижиков окинул женщину пытливым, острым взглядом. — Иль для тебя все одинаковы, что Маркел Зырянов, что Онуфрий Карасулин.

— Пошто? Не совсем дурочка. — Щеки ее полыхнули таким жаром, что на глазах влага выступила. Помолчала, справляясь со смущением. Разглядела дразнящую усмешку в чижиковских глазах, решилась. — Маркел Зырянов — волк. И отец его, Пафнутий, даром что старик, и сын Пашка — все волчиной породы… А Онуфрий Лукич — первейший человек в волости. И руки, и душа — чистые…

«Вон ты какая! — удовлетворенно подумал Чижиков. — Видно, недаром добром поминали тебя челноковцы, не верят, что причастна к поджогу».

— Я ведь чего тебя пригласил, Катерина… Пойдешь к нам на работу?

— В чека?!

— Чего удивилась? Будешь у нас рассыльной, Дело нехитрое, а человек нужен надежный.

— Может, я ненадежная?.. — само собой сорвалось с языка.

Катерина испугалась собственных слов, но Чижиков сделал вид, что не заметил ее испуга. Спокойно подтвердил:

— Возможно. — И после короткой паузы: — Только думается мне, не должна ты рабоче-крестьянской власти изменить. Не должна. Во всяком разе, мы тебе верим.

Не того ждала Катерина, не к тому готовилась, шагая по темному коридору. Сопровождавший ее Арефьев всю дорогу жужжал: «Напрасно, голубушка, отмалчивались. Пожалеете, и не раз. Сами себя в капканчик загнали…» И все чего-то недоговаривал, на что-то намекал, до того растравил потревоженную душу, что, перешагнув чижиковский порог, Катерина едва удержалась на ногах. А когда поотошла немного, пригляделась, страх вдруг растаял, и она неожиданно почувствовала, что не боится этого человека с усталым скуластым рабочим лицом, прямым, открытым и резким взглядом, не по росту большими руками. Он притягивал цельностью и какой- то необъяснимой распахнутостью. «Что в глазах, то на устах», — вспомнилась бабкина приговорка о добром человеке. Оттого-то так скоро и освоилась и помимо воли разговорилась Катерина. А теперь вот, когда он предложил пойти в рассыльные, снова засомневалась и меж ними быстро-быстро начала расти стена отчуждения. Может, это хитрость, капкан, о котором говорил Арефьев? Чижиков, будто почуяв ее тревогу, улыбнулся по-мальчишечьи широко и светло.