Чтение онлайн

Троцкий Л. Политические силуэты. М., 1990. С. 218; он же. Портреты революционеров. Benson, 1988. С. 50, 240; Деятельность ЦК партии в документах. // Известия ЦК КПСС. 1989. № 4. С. 146. Яковлева В. Н. (1884–1941), член коллегии НКВД с марта 1918 г., «левый коммунист». Стуков И. Н. (1887–1937), в 1918 г. «левый коммунист», член Московского обкома РКП(б).

Paquet A. In Kommunistishen Russland Briefe aus Moskau. Jena, 1919. S. 54; Baumgart W. Deutshe Ostpolitik. 1918. Wien und M"unchen, 1966. S. 238; Ватлин А. Паника. Советская Россия осени 1918 года глазами немца. // Родина. 2002. № 9. С. 78, 81; Судебный процесс над социалистами-революционерами. Сб. документов. С. 629, 630. Бухарин протестовал 20 февраля 1937 г. в письме на имя Пленума ЦК ВКП(б) против обвинения в участии в какой-либо террористической деятельности.! В доказательство таковой, среди прочих, ему предъявили выбитые у Семенова в начале февраля 1937 г. показания, где тот «признавался» в сотрудничестве с Бухариным на террористической ниве. «Нельзя пройти мимо чудовищного обвинения меня в том, что я якобы давал Семенову террористические директивы… Здесь умолчано о том, что Семенов был коммунистом, членом партии… Семенова я защищал по постановлению ЦК партии. Партия наша считала, что Семенов оказал ей большие услуги, приняла его в число своих членов». И подчеркивал: «Семенов фактически выдал советской власти и партии боевые эсеровские группы. У всех эсеров, оставшихся эсерами, он считался „большевистским провокатором“. Роль разоблачителя он играл и на суде против эсеров. Его эсеры ненавидели и сторонились его как чумы». Материалы февральско-мартовского пленума ЦК ВКП(б) 1937 г. // Вопросы истории. 1992. № 2–3. С. 27–28.

В очерке Л. Овруцкого и Л. Разгона «Яков Блюмкин. Из жизни террориста» // Горизонт. М., 1991. № 11. С. 49–64; № 12. С. 52–64) биография Блюмкина дана фрагментарно, во многом со ссылками на опубликованные данные. В архиве бывшего КГБ СССР хранится написанная Блюмкиным автобиография, уточняющая многие даты и факты его жизни. Блюмкин писал в 1929 г.: «Родился в 1900 г. в марте месяце, в бедной еврейской семье. Отец мой, бывший ранее рабочим лесных фирм в Полесье, ко времени моего рождения стал мелким коммерческим служащим. Вскоре после моего рождения, в 1906 г., отец мой умер, и большая семья из 6-ти человек впала в нищету. В условиях еврейской провинциальной нищеты, стиснутый между национальным угнетением и социальной обездоленностью, я вырос, предоставленный своей собственной детской судьбе. В 1908 г., восьми лет, я был отдан в бесплатное еврейское духовное начальное училище (1-ю Одесскую талмудтору). Училище я окончил в 1913 г. С 1908 по 1913 г., все пять лет моей школьной жизни, в период летних каникул, я служил мальчиком на посылках в конторах и магазинах, за оклад от 3 до 7 рублей в месяц (контора Шифреса, магазин Перемена и т. д.). Вскоре, по окончании училища, 13 лет я был отдан в учение в электротехническую мастерскую, сначала К. Франка, затем инженера Ингера, с платой сначала 20 к., позднее 30 к. за день. Подлинно каторжные, горькие условия жизни ремесленного ученика у мелкого предпринимателя в ту эпоху настолько общеизвестны, что на них не стоит останавливаться. В связи с ними скажу лишь то, что именно к этому периоду моей жизни относится появление во мне полуюношеского классового чувства, впоследствии облекшегося в революционное мировоззрение.

За период своего учения я работал, главным образом, на частных монтажах по проводке электроосвещения, специализируясь на так называемой бергменовской проводке (трубы цинкованные, латунные). Получившись, я работал по ремонту освещения трамвайных вагонов на ночной смене в Ришельевском трамвайном парке бельгийского анонимного общества, затем помощником театрального элекротехника в русском театре. Ввиду низкой оплаты труда я во время войны, к концу ее, перешел на консервную фабрику бр. Авич и Израильсон, где работал в томатном отделении (1 р. 20 к. в день). Одновременно подготовился и выдержал экзамен в техническое училище инженера Линденера, но за отсутствием средств на учение с горечью это намерение оставил. В тот период я и связался с эсеровскими гимназистами и студенческими кружками (кружок Вишневского и Лернера). Чувствуя в себе также и, как принято выражаться, „литературное призвание“, я пописывал в журнале „Колосья“, в детской газете „Гудок“ и т. д. Разумеется, все эти годы я занимался запойным чтением, саморазвитием, посещал лекции и т. д.

Февральская революция застала меня в Одессе, когда мне было 17 лет. Я принял в ней участие как агитатор первого Совета рабочих депутатов, выступая на различных предприятиях с агитацией за присоединение к революции и посылку депутатов в Совет. В этот момент в Соснице Черниговской губернии умер мой дед, оставивший мне, как самому младшему внуку, наследство в триста рублей. Я поехал в Сосницу, получил дедовское наследство и с ним поехал в Харьков, где поступил на службу в качестве конторского мальчика в торговый дом Гольдмана и Чапко. В Харькове, к концу своего пребывания там (июль — август 17-го г.), я работал как эсер левого крыла. Затем перебрался на Волгу, сначала в Симбирск, потом в Алатырь. Был членом Симбирского Совета крестьянских депутатов, Алатырского Совета крестьянских депутатов.

Октябрьский переворот застал меня в Самаре. Вскоре я уехал в Одессу, тянуло к родным. В Одессе в самом начале 18-го я вступил добровольно в „железный отряд“ при штабе 3-й армии, сначала Румфронта, затем Украинского фронта. Вскоре был избран, тогда еще на юге существовало выборное начало, на командира этого отряда. Вместе с ним, в составе 3-й армии, под командованием П. Лазарева, оставил Одессу 12 марта и отступил в Феодосию. В Феодосии я был назначен комиссаром военного Совета 3-й армии, затем помначштаба и и. о. начштаба 3-й армии. С этой армией я проделал поход Феодосия — Лозовая — Барвенково — Славянск.

В мае 18-го года, после отступления с Украины, я попал в Москву, где поступил в распоряжение ЦК партии левых эсеров. Последний направил меня на работу в ВЧК, где я организовал и возглавлял первый отдел по борьбе с международным шпионажем до 6 июля 1918 г., когда по поручению ЦК партии левых эсеров организовал и совершил убийство германского посла гр. Мирбаха.

С июля 18-го г. по апрель 19-го г., т. е. меньше года, я скрывался, сначала на Волге, затем в Петрограде. В ноябре 1918 г. я был направлен на Украину, как член центральной боевой организации и правобережной областной боевой организации партии левых эсеров для организации убийства гетмана Скоропадского. Ноябрь, декабрь и т. д. до апреля 1919 г. я провел на Украине, принимая участие в работе нелегального киевского Совета, организуя повстанческое движение в Винницком районе, побеги коммунистам, работая в феврале — марте в качестве секретаря киевского городского комитета партии левых эсеров и т. д. В марте, по дороге в Елисаветград, я попал в районе Кременчуга в плен к петлюровцам, подвергшим меня жесточайшим пыткам. У меня вырвали все передние зубы, полузадушили и выбросили как мертвого голым на полотно железной дороги. Я очнулся, добежал до железнодорожной будки, откуда на следующий день, 13 марта, на дрезине был доставлен в Кременчуг, в богоугодное заведение. Выздоровев, я вернулся в Киев и 14 апреля 1919 г. добровольно явился в Киевскую губЧК к т. Лацису и Сорину.

Моя явка явилась результатом моего аналитического, под углом интересов социалистической революции, наблюдения событий на Украине и на Западе, интенсивно ведшегося мной со времени июльской драмы 1918 г., равно как и моего интенсивного теоретико-политического самообразования. Как видно, понадобилось лишь 9 месяцев, чтобы я понял историческую правоту большевистской линии в социалистической революции. Я был доставлен в Москву к т. Дзержинскому и 16 мая, через месяц после моей явки, амнистирован.

Левые эсеры (ЦК партии левых эсеров был в стороне от этого, затем прислал ко мне Ирину Каховскую с заявлением о полной непричастности к этому) — за мой отход организовали на меня три покушения, когда в июле месяце 1919 г. я приехал в Киев организовывать из своих друзей боевую организацию для выполнения одного боевого предприятия в тылу колчаковского фронта по предписанию ЦК РКП в лице т. Серебрякова и Аванесова. Я был полусмертельно ранен в голову. Об этих покушениях было официальное сообщение в „Известиях ВЦИК“ за июль или август 1919 г. Вслед за этим я пошел работать в ПУР, был председателем комиссии по обследованию политработы Ярославского и Московского военных округов, ездил на Восточный фронт к т. Смилге, вернувшись оттуда, пошел добровольно на Южный фронт в 13-ю армию, имея задачей организацию боевой работы в тылу Деникина. Это было в 19–20-м гг. В 1920 г. я, после десанта в Энзели, был командирован в Персию для связи с революционным правительством Кучук-хана. Там я принимал деятельное участие в партийной и военной работе в качестве военкома штаба Красной Армии, был председателем комиссии по организации персидского представительства на съезде народов Востока в Баку, захватывал власть 21 июля 1920 г. для более левой группы персидского национально-революционного движения для группы Эсанулы, больной тифом, руководил обороной Энзели. Вернувшись осенью 1920 г., я поступил в военную академию РККА, в течение обучения в ней неоднократно самомобилизуясь на внутренние фронты, на разные командные должности.

С 1920 по 1923 г. я состоял для особо важных поручений при тогдашнем наркомвоене. В тот же период сотрудничал в „Правде“ в качестве политического фельетониста. В апреле 1923 г. по инициативе т. Зиновьева, Дзержинского я был привлечен к выполнению одного высокоответственного боевого предприятия. Тогда же я перешел на работу в Коминтерн, затем ИНО ОГПУ. С 1923 по 1929 г. с перерывом на 1 год (25–26) я работал в ОГПУ, в ИНО — за границей в качестве резидента, затем в Тифлисе в качестве помощника постоянного представителя ОГПУ в Закавказье, члена коллегии Зак. ЧК, зампреда советско-персидской смешанной погранкомиссии и члена советско-турецкой смешанной погранкомиссии, главного инструктора ГВО и представителя ОГПУ в Монголии и т. д. Год (1925–1926) я работал в Наркомторге (начальник отдела организации торговли, пом. нач. ЗКУ, председатель ряда комиссий, консультант при наркоме и т. д. — одновременно).

О том, что мной было сделано по линии чекистской работы за это время, я упоминал в своем заявлении т. Агранову. Но лучше всего об этом могут сказать т. Менжинский и Трилиссер. Они знают, сколько раз я рисковал жизнью за интересы нашего дела, являющегося и моим делом. За время моего пребывания в партии я в никаких оппозициях до 1927 г. не состоял. В троцкистской же оппозиции я никакой активной фракционной работы не вел. Единственное поручение Троцкого мной выполнено не было. Мои колебания всегда шли справа налево, всегда в пределах советского максимализма. Они никогда не шли направо. На фоне всей моей жизни это показательно.

Имею 4 огнестрельных и 2 холодных ранения. Имею три боевые награды. Состою почетным курсантом тифлисской окружной пограничной школы ОГПУ и почетным красноармейцем 8-го полка войск ОГПУ (в Тифлисе). Членом партии являюсь с 1919 г., принят оргбюро ЦК». // ЦА ФСБ РФ, Н-5101. С. 174–178. В этом же деле ордер на арест Блюмкина 31 октября 1929 г., донесение сожительницы Блюмкина Елизаветы Горской Агранову. Горская сообщала о том, что Блюмкин, будучи в Константинополе, встречался с Троцким и что об этом известно Радеку и Смилге. При обыске у Блюмкина обнаружили его письмо к начальнику иностранного отдела ОГПУ М. А. Трилиссеру, в котором Блюмкин писал, что в Константинополе случайно встретил сына Троцкого Льва Седова, а затем, 16 апреля 1929 г., имел продолжительное свидание с Троцким. «Его личное обаяние, — сообщал Блюмкин, — драматическая обстановка его жизни в Константинополе, информация, которую он дал мне при беседе, — все это подавило во мне дисциплинарные соображения, и я предоставил себя в его распоряжение. Практически же, как Вы понимаете, я ничего не мог ему сделать полезного». Блюмкин отмечал, что во время работы в секретариате Троцкого он написал историю его поезда и статью о Ефиме Дрейцере, с которым служил вместе в 79-й бригаде 27-й Омской дивизии Южного фронта. Блюмкин был начальником штаба. Блюмкин взял у Троцкого два письма. Передал их Радеку, интересовался отношением к высылке Троцкого и И. Н. Смирнова.

Допрашивал Блюмкина Агранов. Тогда же, по предложению Агранова, он написал вышеприведенную автобиографию. Кроме того, сообщил, что женат, имеет сына 4 лет и на иждивении сестру, Розалию Григорьевну, с 2 детьми. Следствие продолжалось несколько дней — с 29 октября по 2 ноября 1929 г. 3 ноября 1929 г. судебная коллегия ОГПУ постановила: «За повторную измену делу пролетарской революции и советской власти и за измену революционной чекистской армии Блюмкина Якова Григорьевича расстрелять. Дело сдать в архив». Вечером 3 ноября приговор был приведен в исполнение. ЦА ФСБ РФ, Н-5101. С. 1, 18, 23–27, 158. Елизавета Горская (Зарубина) (1900–1987) позже стала признанным советским разведчиком. Звезда нелегальной разведки (Е. Ю. Зарубина). — Бережков B. И., Пехтерева С. В. Женщины-чекистки. СПб., 2003. C. 186–220.

Биография Н. А. Андреева мало известна. Вероятно, это была его не настоящая фамилия. Он был евреем и мог носить русскую фамилию лишь как псевдоним. В следственном деле «О мятеже партии левых эсеров в Москве в 1918 г. и об убийстве германского посла Мирбаха», составленном тогда же, сведений об Андрееве, человеке, смертельно ранившем Мирбаха, очень немного. На фотографии изображен человек в военной гимнастерке и с солдатским Георгиевским крестом. Блюмкин называл его своим товарищем по революции. Сохранилось его и Блюмкина внешнее описание. 6 июля 1918 г. во все милицейские участки Москвы была направлена телеграмма: «Задержать и препроводить в уголовную милицию Якова Блюмкина. Приметы: высокого роста, голова бритая, обросший черной бородой, хромой, ввиду вывихнутой ноги. Одет в зеленый френч, может быть и синий костюм. У Блюмкина могут быть бланки Чрезвычайной комиссии». И дополнение к телеграмме: «Роста Блюмкин выше среднего, черные волосы, лоб высокий, лицо бледно-желтоватое, густая круглая борода, у губ редкая. Тип еврейский. Одет в черную шляпу и синий костюм. Надлежит задержать еще Николая Андреева. Приметы: небольшого роста, рыжеватый, нос горбатый, лицо тонкое, длинное, худощавый, глаза косят. Тип еврейский». ЦА ФСБ РФ, Н-8, т. 1, л. 100. О судьбе Андреева исследователи сообщали скупо: в июле 1918 г. бежал из Москвы на Украину, где и умер от сыпного тифа. Спирин Л. М. Крах одной авантюры. М., 1971. С. 86; Велидов А. С. Предисловие к «Красной книге ВЧК». М., 1989. Т. 1. С. 28; он же. Яков Блюмкин и Лев Троцкий. // Отечественная история. 1992. № 4. С. 207–214.

См.: В. И. Ленин и ВЧК. Сб. док. М., 1975. С. 86, 91; Заключение обвинительной коллегии Верховного трибунала при ВЦИК по делу о контрреволюционном заговоре ЦК партии левых эсеров и других лиц той же партии против советской власти и революции. Красная книга ВЧК. Т. 1. С. 275–295; Спирин Л. М. Крах одной авантюры. С. 20; Гусев К. В. Рыцари террора. М., 1992. С. 74–75.

Фельштинский Ю. Г. Большевики и левые эсеры. Октябрь 1917 — июль 1918. На пути к однопартийной диктатуре. Париж, 1985; он же. Брестский мир. М., 1992.

ЦА ФСБ РФ, д. Н-8, в 19 томах. Комиссия вначале своей задачей поставила сбор материалов, допрос участников событий, аресты членов ЦК партии левых эсеров, т. е. исходила сразу же из признания виновными в случившемся только левых эсеров.

В первом томе находится (в копии) постановление ЦК партии левых эсеров от 24 июня 1918 г., ставшее исходным для иллюстрации террористических намерений левых эсеров. В нем указывалось на решимость ЦК партии левых эсеров организовать террористические акты в «отношении виднейших представителей германского империализма… Осуществление террора должно произойти по сигналу из Москвы, хотя это может быть заменено другой формой. Для учета и распределения всех партийных сил при проведении этого плана в жизнь партия организует бюро из трех лиц — Спиридоновой, Голубовского, Майорова». Там же, т. 1, л. 5. Публикация протокола в «Красной книге ВЧК» (М., 1989. С. 185) дана в отредактированном виде и с небольшими купюрами. Со слов адъютанта военного атташе германского посольства в Москве лейтенанта Леонгарта Мюллера, инспектор милиции Ксаверьев записал об акте покушения на жизнь посла следующее: «…Вчерашнего числа, около 3 часов пополудни, меня пригласил первый советник посольства д-р Рицлер присутствовать в приемной, при приеме двух членов из ЧК. При этом у доктора Рицлера имелась в руках бумага от председателя этой комиссии Дзержинского, которой двое лиц уполномочивались для переговоров по личному делу с графом Мирбахом. Выйдя в вестибюль с доктором, я увидел двух лиц, которых доктор Рицлер пригласил в одну из приемных (малинового цвета) на правую сторону особняка. Один из них смуглый брюнет с бородой и усами, большой шевелюрой, одет был в черный пиджачный костюм. С виду лет 30–35, с бледным отпечатком на лице, тип анархиста. Он отрекомендовался Блюмкиным. Другой — рыжеватый, без бороды, с маленькими усами, маленький, худощавый, с горбинкой на носу. С виду также лет на 30. Одет был в коричневый костюм и, кажется, в косоворотку цветную. Назвался Андреевым, по словам Блюмкина, является председателем революционного-трибунала». Далее в записи о том, как Блюмкин требовал личной встречи с Мирбахом, как состоялась встреча, во время которой посол сказал, что не имеет ничего общего со своим однофамильцем, арестованным ВЧК. Тогда Андреев обратился к Блюмкину с замечанием: «„…По-видимому, послу угодно знать меры, которые могут быть приняты против него“. По-видимому, эти слова являлись условным знаком, так как брюнет, повторив слова рыжеватого мужчины, вскочил со стула, выхватил из портфеля револьвер и произвел по нескольку выстрелов в нас троих, начиная с графа Мирбаха, но промахнулся. Граф выбежал в соседний зал и в этот момент получил выстрел на пролете пули в затылок. Тут же он упал. Брюнет продолжал стрелять в меня и д-ра Рицлера. Я инстинктивно опустился на пол, и когда приподнялся, то тут же раздался оглушительный взрыв от брошенной бомбы. Посыпались осколки бомбы, куски штукатурки. Я вновь бросился на пол и, приподнявшись, увидел стоявшего доктора, с которым кинулись в зал и увидели лежавшего на полу в луже крови без движения графа. Тут же, вблизи на полу, лежала вторая, неразорвавшаяся бомба. И в расстоянии примерно 2–3 шагов в полу — большое отверстие — следы взорвавшейся бомбы. Оба преступника успели скрыться через окно и уехать на поджидавшем их автомобиле». Там же, т. 1, л. 109–111; Красная книга ВЧК. Т. 1. С. 201–202.

В томе — опубликованные протоколы допросов сотрудников германского посольства, свидетелей покушения на посла, составленных инспектором московской уголовной милиции Ксаверьевым; описание содержимого портфеля, который Блюмкин забыл в гостиной: бумаги по делу графа Мирбаха, портсигар с несколькими папиросами, револьвер. Упомянуты и брошенные впопыхах сотрудниками ВЧК шляпы.

Дзержинский в показаниях комиссии заявил, что в середине июня получил от Карахана известие о готовившемся покушении на Мирбаха, но посчитал их шантажом. Спиридонова на допросе Шейнкману 10 июля 1918 г., еще не зная о том, что 7 июля были расстреляны 13 левых эсеров, в том числе заместитель Дзержинского левый эсер В. А. Александрович, всю вину за содеянное пытался взять на себя. «Я организовал дело убийства Мирбаха с начала до конца… Блюмкин действовал по поручению моему». Там же, т. 1, л. 157; Красная книга ВЧК. Т. 1. С. 268–269.

Протокол допроса В. А. Александровича 7 июля 1918 г. опубликован — Левые эсеры и ВЧК. Сб. документов. Казань, 1996. С. 100. В удостоверении на имя Журавлева, которое Александрович, видимо, сделал для себя, говорится, что он сотрудник ВЧК и имеет право на жительство в Москве и окрестностях. Тут же паспорт на имя Журавлева, потомственного дворянина. 13 июля 1918 г. комиссар ВЧК Л. Заковский, будущий ежовский палач, по поручению Петерса повторно обыскал комнату теперь уже покойного Александровича и составил акт: «Номер открыт в присутствии тов. Соколовой и швейцара. Вещи, принадлежащие Александровичу, взяты Соколовой, как книги, ткани, обувь и мелочи. Для доставления в комиссию взяты 3 паспортные книжки, несколько записок и кое-какие мелочи». 17 июля Петерс препроводил Стучке акт о вскрытии номера, в котором жил Александрович, о том, что паспорта и записки для следствия интереса не представляют, а блокнот содержит пометки о сотрудниках отряда Попова. И здесь же заключение следователя ВЧК Волкова: «Действия В. А. Александровича, которому как товарищу председателя Комиссии было оказано чрезвычайное доверие, можно назвать предательскими и провокационными, а потому полагаю по отношению к нему применить высшую меру наказания». Одновременно этим же следователем были приговорены к расстрелу бойцы отряда ВЧК С. Кулаков, А. Лопухин, В. Немцев, С. Пинегин, посланные Поповым в разведку и арестованные с оружием в руках. Их действия, как состоящих на советской службе, были сочтены предательством. ЦАФСБ РФ. Д. Н-8. Т. 9, л. 1, 14–15, 27, 39–40. Ордер 7 июля 1918 г. на первый обыск в комнате Александровича был подписан Петерсом и Ксенофонтовым. Произвел его сотрудник ВЧК Зосин. Там же, т. 7, л. 1; Красная книга ВЧК. Т. 1.С. 299. В следственном деле сохранилась записка Дзержинского: «Это ордер Александровича на машину для Блюмкина — для убийства Мирбаха. Ордер этот присоединить к делу. 12 июля 1918 г.». Там же, Т. 15, л. 28.

Странный случай «вспомнил» во время допросов с пристрастием арестованный в ноябре 1937 г. бывший командир латышской дивизии, громившей левых эсеров в Москве, И. И. Вацетис. В тюремной камере он писал очередной вариант воспоминаний о «Московском восстании 6–7 июля 1918 г.», в котором отметил: «Во время пребывания в Военной Академии Блюмкин сделал доклад о событиях 6 июля. По его словам, в принципе московское восстание планировалось весной 1918 г. На 6 июля вышли случайно, причем Блюмкин предлагал убить Мирбаха в кабинете Александровича. Блюмкин не знал, что в кабинете Александровича за ширмой спал Дзержинский, который мог слышать предложение Блюмкина. Вскоре Дзержинский встал и вышел из комнаты, ничего не сказав. Блюмкин и Александрович думали, что их арестуют, но этого не произошло». ЦА ФСБ РФ, следственное дело И. И. Вацетиса, т. 1, л. 338.

О незначительной роли Александровича в организации убийства Мирбаха писал в своем покаянии Блюмкин в апреле 1919 г., когда это ничем не угрожало уже расстрелянному его коллеге по ВЧК: «Когда пришел, ничего не знавши, товарищ председателя ВЧК Вячеслав Александрович, я попросил его поставить на мандате печать комиссии. Кроме того, я взял у него записку в гараж на получение автомобиля. После этого я заявил ему о том, что по постановлению ЦК сегодня убью графа Мирбаха». Спиридонова также оправдывала Александровича: «Мы от него скрывали весь мирбаховский акт, а другого ведь ничего и не готовилось. Он выполнял некоторые наши поручения, как партийный солдат, не зная их конспиративной сущности». См.: Открытое письмо М. Спиридоновой ЦК партии большевиков. // Родина. 1990. № 5. С. 38; Красная книга ВЧК. Т. 1. С. 299. Петерс вспоминал о допросе Александровича: «Он плакал, долго плакал, и мне стало тяжело, быть может потому, что он из всех левых эсеров оставил наилучшее впечатление». // Пролетарская революция. 1924. № 10. С. 109. «Александровичу я доверял вполне, — указывал Дзержинский, — почти всегда он соглашался со мною». Красная книга ВЧК. Т. 1. С. 260.

С. Д. Мстиславский, член ЦК партии левых эсеров, вспоминал: «На вокзале опознан был и арестован Александрович. Его, вместе с 12 первыми, еще с оружием в руках арестованными половцами, расстреляли в ту же ночь. Расстрел случайный, сгоряча, ибо все 12 отрядников только смертью своей приобщились к делу левых с.-р.: при жизни мы их имена не знали и не слыхали. Что же касается Александровича, то смерть его является подлинно трагической, он расплатился полностью за чужие дела… в рядах партии он был, несомненно, одним из наиболее близких, искренно близких большевикам людей. Он был расстрелян — не за себя». Мстиславский С. Д. Убийство Мирбаха и левоэсеровский мятеж в Москве. Июль 1918 г. Машинопись. РГАСПИ, ф. 5, оп. 3, д. 12, л. 19.

Воспоминания Блюмкина, записи Вацетиса нуждаются в проверке, хотя их направленность не вызывает сомнения. Блюмкин в 1919 г. был амнистирован и мечтал о новой чекистской карьере, которая ему удалась, хотя и за более мелкие проступки чекисты изгонялись без права далее служить в органах. Вацетис по настоянию следователя «вспоминал» все, что тому было угодно, перемешивая реальные фамилии и мифические факты. Свои мотивы оправдать Александровича были и у других мемуаристов. Возможно, Александрович был расстрелян столь быстро и беспощадно, как опасный свидетель. Чего? Видимо, это и хотели замолчать конфронтанты.

Н. В. Святицкий вспоминал об Александровиче (наст, фамилия — Дмитриевский В. А): «Крепко сложенная фигура, небольшого роста. Продолговатая сплошь лысая голова с торчащей шишкой. Жесткие черные усики, недобрые глаза… Александрович был прямолинеен и довольно невежествен. Это был человек среднего калибра и недалекого ума. Но он был фанатически предан делу социалистической революции, — шел до конца в принятых на себя обязательствах. Кроме того, он, несомненно обладал практицизмом и подпольным опытом». Святицкий Н. Война и предфевралье. / Каторга и ссылка. 1931. Кн. 2. С. 40–41.

Неясными остаются вопросы, связанные с указанием лица, давшего поручение Блюмкину организовать убийство посла, а также с подлинностью удостоверений, предъявленных от имени ВЧК сотрудникам германского посольства. Фельштинский полагает, что задание убить Мирбаха Блюмкин получил от члена ЦК партии левых эсеров П. Прошьяна, т. е. террористический акт был совершен не по указанию ЦК, а лишь одного из его членов. Наверное, не весь ЦК знал об этом решении, но Спиридоновой, скорее всего, оно было известно, так же, как, по свидетельству С. Д. Мстиславского, об этом знал и член ЦК В. А. Карелин. Фельштинский Ю. Г. Большевики и левые эсеры. С. 174. Мстиславский вспоминал о том, как на улице, накануне теракта, его обогнал Карелин с двумя неизвестными ему людьми, возбужденно разговаривающими. «Вероятно, — писал он, — я стал невольным свидетелем… решающего разговора ЦК с Блюмкиным и его товарищем». Мстиславский С. Д. Там же, л. 6.

Вопрос о том, кто послал Блюмкина, связан со служебным положением последнего и его личными качествами, позволившими выполнить поручение. В материалах Комиссии несколько документов: удостоверение Блюмкина от 1 июня 1918 г. на право ношения оружия — кольт № 77093; его же удостоверение № 227 на бланке ВЧК от 3 июня — Блюмкин Я. состоит сотрудником ВЧК и работает в отделе по борьбе с контрреволюцией, исполняет обязанности заведующего секретным отделом. Удостоверение подписано тов. (заместителем) председателя ВЧК Г. Д. Заксом. Удостоверение Николая Андреева от 10 июня 1918 г., который был делегирован ЦК партии левых эсеров для работы в секретном отделе ВЧК. Записка Блюмкина Заксу от 13 июня 1918 г.: в «интересах широкой и активной организации при отделе по борьбе с контрреволюцией секретного отделения прошу все попадающие к вам факты, сообщающие что-либо о немецком и союзническом шпионаже, спешно направлять в секретное отделение, комнату № 16». И подпись: зав. секретным отделением Я. Блюмкин. Выписка из протокола заседания коллегии ВЧК от 1 июля 1918 г. Слушали о подотделе Блюмкина. Постановили: «Отдел упразднить. Блюмкину дать другую работу. Личный состав подотдела оставить при контрреволюционном отделе, а если нет в этом надобности, то передать контрразведке». Подпись Ксенофонтова. ЦА ФСБ РФ, д. Н-8, т. 18, л. 173–195.

Итак, должность Блюмкина, его личная характеристика, опыт участия в боях, авантюризм и молодость соответствовали выполнению задания. Блюмкин работал в ВЧК под руководством Дзержинского и Лациса — начальника отдела по борьбе с контрреволюцией. Его отдел был расформирован 1 июля, непонятно, каким образом Лацис 6 июля выдал ему дело Мирбаха, с которым он и явился в посольство. Ведь Дзержинский в показаниях Комиссии дал Блюмкину отрицательную характеристику и сообщил, что по его настоянию тот был оставлен без должности. Лацис указал, что Блюмкин заведовал «немецким шпионажем», т. е. отделением по наблюдению за охраной посольства и «за возможною преступною деятельностью посольства». Он заявил, что «Блюмкина недолюбливал», что он у него не числился, и тут же признал, что выдал дело Мирбаха Блюмкину в 11 часов утра 6 июля. Красная книга ВЧК. Т. 1. С. 256, 261, 264. Почему это сделал крайне подозрительный Лацис? Почему обыск в квартире Блюмкина был произведен только 8 июля, хотя двумя днями раньше было известно, что именно он организовал покушение на Мирбаха и мог прятаться дома? А тут только записка, что изъяты 4 чемодана, корзина с книгами, коробка и узел с одеждой и грязным бельем. А также расписка в том, что Комиссия приняла от субинспектора В. В. Михайловского из уголовного розыска вещественные документы по делу об убийстве Мирбаха: две шляпы (забытые Блюмкиным и Андреевым в посольстве), «браунинг» за № 24300, пустая обойма, бомба разряженная, пять расстрелянных гильз, капсюли, одна пулька, портсигар кожаный, красный. ЦА ФСБ РФ, д. Н-8, т. 19, л. 6.

Надобность в установлении подделки подписей Дзержинского и Ксенофонтова на удостоверении Блюмкина и Андреева возникла к середине августа 1918 г., когда Комиссия уже работала не в полном составе (Шейнкман был расстрелян в Казани 8 августа 1918 г., когда в город вошли народоармейцы самарского Комуча). Было это связано, по-видимому, с активизацией попыток реабилитировать ВЧК и возвращением Дзержинского на должность председателя этого учреждения (Дзержинский с 7 июля по 22 августа 1918 г. формально не занимал должности чекистского руководителя).

Удостоверение за подписями Дзержинского и Ксенофонтова от 6 июля 1918 г. гласило: «Всероссийская Чрезвычайная комиссия уполномочивает его члена Якова Блюмкина и представителя Революционного трибунала Николая Андреева войти в переговоры с господином германским послом в Российской республике по поводу дела, имеющего непосредственное отношение к господину послу».

31 июля 1918 г. Ксенофонтов писал, что Кингисепп предъявил ему это удостоверение, и он заявляет: «Подпись секретаря на сем документе подложна. Я такого удостоверения не подписывал». 26 августа Стучка просил Дзержинского «изобразить несколько раз свою подпись и возвратить настоящее отношение в Комиссию с подателем сего». Тогда же Дзержинский расписался на обороте этого предписания 7 раз.

Экспертизу почерков провел Семен Иванов, мобилизованный отделом народного просвещения Московского Совета от 2-го реального училища и получивший за свою работу 100 рублей. В выводах он писал: «Сопоставляя подпись Дзержинского на указанном документе с несомненно оригинальными его подписями, я прихожу к следующим выводам: при некотором внешне общем сходстве присущая Дзержинскому плавность стиля в удостоверении не наблюдается. Переходя к деталям — обращаю внимание на букву Ф. Здесь на оригинале — незаметно точки, которой оканчивается правый овал. Буква Д также не выявляет большого тождества, но в особенности разнится буква Ж и росчерк подписи — всегда один и тот же (лишь с небольшими уклонениями) в оригинале Ъ. Принимая во внимание сказанное, я полагал бы, что подпись на удостоверении от 6 июля 1918 г. за № 1428 сделана не Дзержинским.

Сопоставляя далее подпись Ксенофонтова на том же удостоверении с рядом несомненно оригинальных его подписей, я наблюдаю следующее. Общий стиль как бы похож — плавный, уверенный. Но первая буква К на всех оригинальных подписях имеет особенность, которая в удостоверении отсутствует: опущенная круто книзу правая черта. И далее — тенденция подчеркнуть букву Т на всех подписях — здесь почему-то зачеркнута лишь в одном экземпляре (и чертой снизу). Такие типические черты редко пропускаются авторами. В результате я не мог бы в данном случае с безусловной уверенностью утверждать подлинность указанной подписи Ксенофонтова». Написано 27 августа 1918 г. ЦА ФСБ РФ, д. Н-8, т. 18, л. 201–204. Блюмкин признавал, что подпись Ксенофонтова подделал он, а Дзержинского — один из членов ЦК. Красная книга ВЧК. Т. 1. С. 299. И все-таки, учитывая тенденциозность задания, которое получил учитель правописания, а не профессионал-криминалист, а также «отработку» Блюмкиным своим признанием амнистии по отношению к нему, следует провести новую профессиональную независимую экспертизу, дабы покончить с сомнениями на эту тему. А. Я. Яковлев выдвинул версию о том, что одной из причин убийства Мирбаха чекистами было стремление скрыть следы получения денег большевиками от германского правительства. Яковлев А. Н. Сумерки. М., 2003. С. 115.

Красная книга ВЧК. Т. 1. С. 301. Германский дипломат Г. Хильдер писал, что Мирбах не знал России и русского языка. «Его имя едва ли было бы сегодня известно, не принеси его судьба в жертву внутренней борьбе, которая тогда разгорелась в России между только что пришедшими к власти большевиками и левыми эсерами». Wir und der Kreml. Deutsch-Sowjetisch Beziehungen. 1918–1941. Erihnerungen eines deutshen diplomaten von Gustav Hilger. Berlin, 1955. S. 12.

31 июля 1918 г. в Киеве эсером (левым) Борисом Донским был убит германский генерал-фельдмаршал фон Эйхгорн. Немцы казнили Донского 10 августа 1918 г. Каховская И. К. Дело Эйхгорна и Деникина (Из воспоминаний). Пути революции. Берлин, 1923. С. 193, 212. Большевистские власти и ВЧК оказались более милосердны к Блюмкину, нежели германское командование к Донскому. Подробнее о Блюмкине см.: Beлидов А. С. Похождения террориста: Одиссея Якова Блюмкина. М., 1998; Савченко В. А. Авантюристы гражданской войны: историческое расследование. М., 2000. С. 305–336.

Katkov G. The assassination of count Mirbach // Soviet affairs. 1962. № 3. P. 77. Советская историография долгие годы отрицала факт использования Лениным немецких денег. См.: Совокин А. М. Миф о «немецких миллионах». // Вопросы истории КПСС. 1991. № 4. С. 70–79; и др. Западные историки были убеждены в обратном. См.: Германская попытка распоряжаться Россией. Владивосток, 1918; Zeman Z. (ed.) Germany and the revolution in Russia. 1915–1918. Documents from the Archives of the German Foreign Ministry. London, 1958; Pearson M. The sealed train. N. Y, 1975; Авторханов A. All rights reserved. Франкфурт-на-Майне, 1976. Ныне этот факт признается и рядом российских историков. Кувшинов В., Григорович В. Возвращение В. И. Ленина из эмиграции в 1917 году. // Преподавание истории в школе. 1991. № 2. С. 25. Октябрьский переворот 1917 г. стоил кайзеровскому правительству около миллиарда марок. // Аргументы и факты. 1992. Август. № 29–30.

Zeman Z. Op. cit. P. 130–131. В. И. Старцев признавал: «В случае свободных выборов весной 1918 г. большевики провалились бы полностью… Только постоянный приток валюты (германской) давал возможность центральной власти в Москве удерживаться независимо от коллапса всей старой России». // Нева. 1991. № 3. С. 158.