Красный сфинкс
Шрифт:
Эти увлечения постепенно сменились театром, рисованием карикатур, построением сценических декораций. «В отличие от товарищей я не делал эскизов на бумаге, а сразу приступал к объемному макету. Конструировал его из плоскостей, кубиков и других геометрических фигур, специально склеенных и раскрашенных. Это мне пригодилось лет через десять, когда начал конструировать радиостанции, только в этом случае пришлось пользоваться деревянными чурбачками, под которыми подразумевались основные элементы аппарата: батареи, лампы, конденсаторы и другие радиотехнические детали…»
О радио В. Немцов всегда писал с восхищением. «Например, делали приемник в портсигаре. Из тончайшей проволочки наматывались катушки, вытачивались на удивление часовым мастерам, крохотные контакты для переключателя, конструировались детекторы, которые надо было настраивать с помощью пинцета, пользуясь при этом лупой. Этот портсигар мог отучить его хозяина сразу от двух привычек: курить и слушать радио. Слышно-то было еле-еле и, главное, все станции вместе…»
И дальше («Незримые пути», 1953) – о путешествие радиоволны от передатчика к приемнику: «Звенящая нота разорвала тишину. Посмотрим на этот звук нашим воображаемым аппаратом. Сейчас его объектив направлен прямо на рояль (передают концерт из студии, – Г. П.). видишь, как по экрану побежали круги, словно от брошенного в воду камня. Медленно добежала волна до микрофона на тонкой подставке. Он чем-то напоминает камышинку в пруду. Такой же продолговатый цилиндрик наверху.
Но смотри на экран.
Волна проникла в дырочки микрофона.
Последуем за ней. Снимем сетчатый колпачок.
Оказывается, перед нами – так называемый ленточный микрофон.
Дрожит от звуковых волн тонкая металлическая ленточка. Находится она в поле сильного магнита. Что же из этого получается? Ты скажешь (даже не заглядывая в учебник физики), что в движущейся ленточке, которую мы сейчас можем рассматривать как проводничок, должен возникнуть электрический ток. Таким образом звуковая нота превратилась в электрические колебания. Но до чего же они слабы! Кажется, дойдут по проводу до соседней комнаты – и погаснут…»
Стихи Владимира Немцова появляются в тульских областных газетах «Коммунар», «Молодой коммунар» и «Молодой ленинец». Он побывал на Всесоюзном совещании пролетарских поэтов – делегатом от литературной Тулы. Там познакомился с Владимиром Маяковским – своим кумиром. В результате всех этих новых увлечений в 1926 году он перевелся на литературное отделение этнологического факультета в I МГУ. Там учились Михаил Светлов, Николай Дементьев, Джек Алтаузен, Михаил Голодный, но Немцову поэзии было уже недостаточно. «Время летело быстрее самолета, – вспоминал он, – и никто не хотел плестись в хвосте. Страна уже достигла в народном хозяйстве довоенного уровня, но уровня отсталой аграрной страны. По объему промышленной продукции мы занимали пятое место в мире. XIV съезд партии поставил перед народом задачу индустриализации страны. Нужно было хотя бы приблизиться к передовым странам Европы по добыче металлов, угля, нефти, производству электроэнергии. По ленинскому плану электрификации уже была построена Шатурская электростанция, затем электростанция в Ташкенте, Ереване, Волховская гидроэлектростанция, утвержден проект Днепрогэса. Началось строительство Ростсельмаша, Турксиба. Вся страна жила индустриализацией. Этой главнейшей задаче были посвящены не только газетные страницы, но и романы, стихотворные сборники, пьесы. Трудовой энтузиазм всколыхнул всю страну. В университете появились первые крикуны-троцкисты. Выступая на комсомольских собраниях, они доказывали невозможность построения социализма в одной стране и всячески порочили ленинский курс партии на индустриализацию. Пышными лозунгами о мировой революции крикуны затуманивали наше юное, незрелое самосознание, кое-кто из ребят поверил было в авангардистскую роль студенчества в решении сложнейших социальных вопросов. Однако партия пришла на помощь комсомолу, и после жестокой борьбы за ленинизм с последышами троцкизма было покончено…»
Заодно было покончено с поэзией.
В. Немцов решил профессионально занялся радиоконструированием.
Он пытался поступить в Горный институт, потом в Технологический, но на учебу его не взяли – не было восемнадцати лет. Зато в «карманной библиотечке» журнала «Знание – сила» вышла в свет его первая книжечка – «Юный радист». «Я ходил гордый от сознания, что могу писать не какие-то жалкие стишата и технические советы, но очерки. Однако мне напомнили, что коли ты пишешь о технике, то будь добр придерживаться точности. В журнале „Радиолюбитель“ появилась заметка под названием „Кто-то бредит“, где высмеивалась моя неосведомленность о том, на каких волнах работают европейские радиостанции. Не помню точно, но как будто бы я написал, что на волнах от 150 до 200 метров работают шведские радиостанции, хотя на самом деле в этом диапазоне никакого радиовещания в те времена не велось. С тех пор во всех дальнейших писаниях в жанре научно-художественной литературы и даже в научной фантастике я тщательно проверял научно-технические данные и возможность того или иного домысла. Более того, для вящей убедительности в первых изданиях научно-фантастических повестей „Тень под землей“ и „Аппарат СЛ-1“ я приводил даже схемы и чертежи придуманных мной аппаратов…»
Вместо планировавшихся стихов вышла в свет книжка «Радиостанция в чемодане» – подробное описание радиопередвижки, как ее построить и использовать в военной игре. За нею – «Веселое радио». Немцов начал работать в Центральном институте труда, которым руководил А. К. Гастев, талантливый инженер, известный деятель Пролеткульта и автор знаменитой в свое время книги «Поэзия рабочего удара». Кстати, РРУ («радиостанция ротная ультракоротковолновая»), в разработке которой Немцов принял самое активное участие, боевое крещение получила на Халхин-Голе – в боях с японцами. Не все ладилось с работой этих станций, но это было живое конкретное дело.
Отечественную войну Владимир Немцов встретил в Ленинграде.
«Горели Бадаевские продовольственные склады, – вспоминал он. – Такого большого пожара я никогда не видел. Смотрел с заводской крыши. На горизонте бушевало пламя. Черные клубы дыма опоясали город. Говорили, что так горит сахар. Может быть, с этой поры и закралась в сердце тревога. Но вообще у нас на заводе люди не теряли бодрости. Налеты фашистской авиации редко достигали цели. Мы шутили, что вот слона убили в зоопарке. Жалко, конечно, но на большее они не способны. Так мы себя успокаивали…»
И дальше: «Не знаю, возможно, это опять сугубо индивидуальные ощущения, но я прежде всего почувствовал тяготы войны от этого мрака в самом светлом городе из всех мною увиденных до сих пор. Именно тогда у меня появилась мечта о радостном городе, где здания и тротуары покрыты люминесцентной краской. Я видел этот город с крыши завода, где мы дежурили в ожидании сбрасываемых фашистами „зажигалок“. Гудела сирена, над головой слышался задыхающийся астматический рокот вражеского самолета. Потом опять тишина и темнота. Пряча в рукаве фонарик с лиловой копировкой под стеклом, тусклый огонек, напоминающий цветок колокольчика, я будто физически ощущал, как ему холодно, воображая, что он единственный огонек на земле. Вглядываясь в ночную пустоту притихшего города, я представлял словно наяву светящиеся улицы, людей в золотистых костюмах. Тротуары светятся зеленоватой голубизной моря. Так и хочется снять башмаки и пройти по плещущемуся краю. Дома золотистые, сиреневые, розовые, как бы пронизанные лучами утра. Девушки перебегают от витрины к афише, и кажется, что это порхают разноцветные бабочки в лучах прожекторов. Иногда, чтобы ярче светились платья, девушки забегают в светоносный павильон и кружатся там под ультрафиолетовыми лампами, чтобы каждая ниточка пропиталась светом…»
«В другой раз, – вспоминал Немцов, – я испытал странное и сильное ощущение опасности. Из Москвы летел в Баку на малом скоростном бомбардировщике. Меня поместили в бомбовом отсеке, в хвосте самолета. Первую половину пути, пока не рассвело, лежал спокойно. Потом огляделся, оказалось, что нахожусь на месте бомбы, лежу на дверцах, сквозь щели которых посвистывает ветер. В кабину пилота тянулись тросы от замков вроде оконных шпингалетов. Стоит лишь потянуть на себя ручку в кабине, как шпингалеты освободят дверцы, и под действием тяжести бомба, или в данном случае пассажир, упадет вниз. Я же все-таки конструктор и мог ясно представить себе кинематику механизма бомбосбрасывателя. Тем более что накануне полета видел кинохронику, где показано, как раскрываются дверцы бомбардировщика и как бомбы, похожие на сигары с крылышками, летят вниз. Одно неосторожное движение пилота или перетрись трос, тогда останется бакинский завод без своего главного инженера…»
В 1946 году в Детгизе вышла первая книжка научно-фантастических рассказов Владимира Немцова «Шестое чувство». Автор задавал много вопросов. Жуки и бабочки каким-то образом находят друг друга на больших расстояниях, значит, можно настроить генератор на любую микроволну, принимаемую усиками насекомых? А новый защитный слой кожи укроет организм от жестких ультрафиолетовых лучей? И если поискать, то найдется способ оживить уже умершее дерево? Критик Кирилл Андреев, в общем с симпатией относившийся к творчеству Владимира Немцова, довел до абсурда все эти многочисленные вопросы. «Ученые давно знают, – писал он, – что насекомые умеют находить друг друга на огромном расстоянии, иногда за несколько километров. Что это за таинственное чувство, которым мы не обладаем? Быть может, это обостренное обоняние, как думают некоторые ученые? Или это какой-то неведомый способ радиосвязи, как уверяет нас Немцов? Во всяком случае, остроумно использовав научный термин „антенна“, как по латыни называют усики насекомых, он пишет рассказ об уничтожении саранчи, летящей на источник излучения особых волн. Казалось бы рассказ уже окончен, способ привлечения саранчи найден, но мечта ведет писателя дальше. Нельзя ли найти радиоволны, привлекающие других насекомых-вредителей: майских жуков, бабочек-капустниц?…»
«Ранним утром я подошел к окну, – писал Владимир Немцов в рассказе „Снегиревский эффект“, – и увидел, что за ночь вырос забор. Да, да, именно вырос, как растут деревья: с ветвями и листьями. Я не поверил своим глазам. Вчера стоял обыкновенный забор, а сейчас это уже полузабор-полуаллея. Какие только ветки из него не торчали: дубовые на мощных опорных столбах, тонкие прутики березок с нежной зеленью, узорные листья клена, колючая хвоя сосны, распластанные лапы елок. Видимо, строительного материала было немного и на этот комбинированный забор пошли разные доски. Я помню с детства, как устраивали живые изгороди, забивая в землю ивовые колья. Они быстро давали корни и уже на следующий год ветвились. Но для этого колья должны быть свежими и от живых деревьев. А сейчас за одну ночь расцвел забор, а ворота украсились еловыми ветками, как во время праздника…»