Красный сфинкс
Шрифт:
И он сказал. Только разрешение это запоздало.
К тому времени дальнейшая дорога Сергея Снегова была определена: литература.
Но и литературная судьба Сергея Снегова не оказалась гладкой. Если даже в силу обстоятельств писатель не всегда мог говорить правду (в его семье было уже двое маленьких детей), то он и никогда не лгал. Если можно было молчать, он молчал, когда молчать было нельзя, он говорил правду. Его вызывали в обком и в Комитет Государственной Безопасности, предлагая подписать письма, осуждающие и Пастернака, и Даниэля, и Синявского – он отказался. В одной из его первых повестей «Иди до конца» была сцена, где герой слушает «Страсти по Матфею» Баха и размышляет о Христе. Профессор Боннского университета Барбара Боде в ежегодном обзоре советской литературы, среди других авторов разбирая Снегова и имея в виду эту сцену, заявила, что русские реабилитируют Христа. «Литературка» немедленно ответила подвалом: «Проверь оружие, боец!» На очередную реплику Барбары Боде та же газета разразилась разгромной статьей «Опекунша из ФРГ». Сергей Снегов попал в «черные» списки. Его перестали печатать. Не от хорошей жизни писатель, по прежнему не желающий лгать, ушел в фантастику. Его первый фантастический роман «Люди как боги» отвергли подряд четыре издательства. И все же именно фантастика, переведенная впоследствии на десять, если не больше, языков, принесла писателю известность, далеко выходящую за пределы страны…»
Самый первый рассказ Сергея Снегова появился в печати в 1955 году, когда начинающему автору было сорок пять лет. Через год вышла повесть «Двадцать четыре часа». За нею последовал роман «В полярной ночи» (1957), повести «Взрыв» и «Неожиданность» (обе – 1958).
В 1958 году С. А. Снегов переехал в Калининград.
Одна за другой выходили его реалистические книги: «Солнце не заходит» (1959), «Река прокладывает русло» (1960), «В глухом углу» (1963), «В поисках пути» (1963), «Море начинается с берега» (1964), «Весна ждать не будет» (1968), «Держи на волну» (1970), «Прометей раскованный» (1972) – повесть об академике И. В. Курчатове, «Трудный случай» (1974) и «Творцы» (1979) – повести о советских физиках, творцах атомной бомбы, И. В. Курчатове, Г. Н. Флерове, Я. Б. Зельдовиче, Ю. Б. Харитоне.
Сергей Александрович был невысок, плотен, всегда улыбчив.
Но несколько раз я видел, как улыбка на его губах буквально каменела.
Однажды это случилось в Москве в Центральном Доме литераторов. В холле Сергей Александрович неожиданно схватил меня за руку: «Смотрите, Гена, смотрите! Видите, как он на меня уставился? – и указал на висящий на стене портрет А. А. Фадеева. – Смотрите, какой у него холодный взгляд! Видите, он недоволен, что я вернулся из лагерей! Он очень недоволен! Но я его не боюсь. Я уже давно никого не боюсь, Гена. В отличие от него, мне нечего стыдиться…»
«А вы бывали раньше в Новосибирске?» – как-то спросил я Сергея Александровича. – «Только проездом, – улыбнулся он. – По пути в Норильск. Новосибирск мне очень понравился… Там нас, зеков, гоняли в баню…»
О Севере, о перипетиях лагерной жизни, о шарашках, в которых ему пришлось трудиться, Сергей Александрович написал в «Норильских рассказах» (1991). На титуле книжки, подаренной мне, всего несколько слов: «Дорогой Гена! В этой книге нет литературной фантастики, зато есть фантастика моей реальной жизни».
«Кажется, я нашел объяснение одному мучавшему меня удивительному явлению, – писал он в „Норильских рассказах“. – Я досиживал шестой месяц на Лубянке, в самой грозной, самой „элитной“ тюрьме. Она, таково было ее назначение, таково было о ней всеобщее мнение, предназначалась лишь для особо крупных, особо опасных государственных преступников, пребывание которых на воле подрывало сами устои спокойного государственного существования. И меня неделю за неделей, вот уже полгода допрашивал важный следователь в военной форме, с двумя ромбами в петлицах гимнастерки – генерал, по старому счету. И то, что он генерал, и то, что он так часто вызывает меня на допросы и так настойчиво допытывается от меня признаний в великих преступлениях, уже одно это – свидетельство того, что я воистину безмерно опасен для основ государственного строя… А он допытывается, верно ли, что я говорил об одном члене Политбюро, будто его лицо, после того как он сбрил бородку, стало одутловатым и некрасивым и мне теперь оно не нравится; и не высказывал ли я такого же клеветнического мнения о других членах правительства? И не таю ли я в своей голове еще более оскорбительных мыслей о Нем, о великом вожде нашей страны? А когда я отчаянно защищался от неправедных обвинений и твердил, что не понимаю, почему в такой важной тюрьме занимаются такими пустяками – как, кто, о чем говорил, – мой следователь в генеральской форме разъяснял, что ныне не существует политических пустяков, ибо страна достигла такого уровня развития и благоденствия, в ней так неоспоримо победил социализм, самый справедливый государственный строй, что только у наших заядлых врагов могут сохраняться нехорошие мысли. И потому каждое оскорбительное слово о нашем строе, тем более – о наших вождях, доказывает неистребленную внутреннюю враждебность и заслуживает самой суровой кары. Враги, чувствуя свою кончину, свирепеют, и усмирение их злобы, какой бы она внешне ни казалась крохотной, должно быть решительным и безжалостным…»
Первой научно-фантастической публикацией Сергея Снегова стала повесть «Тридцать два обличья профессора Крена» (1964). За нею последовали книги: «Посол без верительных грамот» (1977), «Прыжок над бездной», (1981), «Экспедиция в иномир», (1983), «Дом с привидениями» (1989), «Право на поиск» (1989), «Люди и призраки» (1993), «Диктатор, или Чёрт не нашего бога» (1996), но, конечно, самой известной книгой писателя был и остается роман «Люди как боги», – «правдивая книга о том, чего не было», как он указал на титуле подаренного мне экземпляра.
«Мысль написать фантастику, – рассказывал он в 1988 году в личном письме, – томила меня еще до начала литературной работы. Она превратилась в потребность, когда я начал знакомиться с зарубежной послевоенной НФ. Писать ужасы – самый легкий литературный путь, он всего больше действует на читателя – почти вся НФ за рубежом пошла по этой утоптанной дорожке. Стремление покорить художественные высоты показывали только Д. Оруэлл, Г. Маркес. Мне захотелось испытать себя в НФ. Я решил написать такое будущее, в котором мне самому хотелось бы жить. В принципе оно соответствует полному – классическому – коммунизму, но это не главное. Проблема разных общественных структур – проблема детского возраста человечества. Я писал взрослое человечество, а не его историческое отрочество…
Для художественной конкретности я взял нескольких людей, которых люблю и уважаю – у некоторых даже сохранил фамилии – и перенес их на 500 лет вперед, чтобы художественно проанализировать, как они себя там поведут? За каждым героем – человеком, конечно, стоит некий реальный прототип. И я сознательно взял название уэллсовского романа. Прием полемический. Но не для того, чтобы посоревноваться с Уэллсом художественно. Уэллс один из гениев литературы, дай бог только приблизиться к его литературной высоте! Спор шел не художественный, а философский. Я уверен, что в человеке заложено нечто высшее, он воистину феномен – в нем есть божественное. Думаю, он действительно венчает эксперимент природы – либо неведомых нам инженеров – смысл которого в реальном воплощении не мифов, а именно божественности. Энгельс писал, что человек – выражение имманентной потребности самопознания самой природы и что, если он погибнет, то в ином времени, в иной форме природа рано или поздно вновь породит столь нужный ей орган самопознания. Это ли не божественность? Энгельс глубже Уэллса – во всяком случае, тут. Люди будущего у Уэллса – прекрасные небожители. Но быть прекрасным – не главная акциденция божества. У меня человек бросает вызов всему мирозданию (особенно в третьей части) – он ратоборствует с природой. Схватка двух божеств – чисто божественное явление. Зевс против отца своего Хроноса в современном научном понимании. Это не мистика, не религия, а нечто более глубокое…
В первом варианте второй части я собирался послать людей в Гиады, проваливающиеся в другую вселенную, но потом выбрал Персей. В Гиадах было бы больше приключений, в Персее больше философии. Главная идея – кроме утверждения высшей человеческой, то есть божественной морали – схватка человека с энтропией, представленной разрушителями. Разрушители – организация беспорядка, хаос, превращающийся в режим; разрушители – слепая воля природы. А люди – разум той же самой природы, вдруг вступивший в сознательную борьбу со своей же волей…
После появления первой части читатели в письмах просили продолжения. Я, как всегда, нуждался в деньгах – все же один на всю семью зарабатывающий. И быстро написал «Вторжение в Персей».
Снова потребовали продолжения.
Тут я заколебался, но все же написал.
А чтобы не просили четвертой части, в третьей поубивал многих героев – уже не с кем продолжать. По примеру М. Шолохова, покончившего с главным героем «Поднятой целины», ибо стало ясно, что ввести его в светлый колхозный рай не удастся, за отсутствием такого рая. Думаю, Шолохову было много труднее, чем мне, расправляться со своими литературными детьми – они ведь не успели выполнить то великое дело, которое он предназначал для них…
Судьба первой части «Люди как боги» была не сладостна. Ее последовательно отвергли «Знание», «Детская литература», «Молодая гвардия», Калининградское книжное издательство. Основание – космическая опера, подражание американцам. Против нее писали резкие рецензии Кирилл Андреев, Аркадий Стругацкий (он теперь вроде бы переменил отношение). В общем, я решил про себя, что бросаю НФ, здесь мне не светит. Случайно критик Штейнман, написавший против моего первого романа «В полярной ночи» («Новый мир», 1957 год) разгромную рецензию в «Литературной газете» и растроганный тем, что я не обиделся и не стал ему врагом, выпросил у меня почитать отвергнутую рукопись и передал в Ленинград В. Дмитревскому, а тот ее напечатал в сборнике «Эллинский секрет» (1966). Отношение к роману у критиков, особенно московских, недружественное. В. Ревич при каждом удобном – и даже неудобном – случае мучает меня, и не один он. В 1986 году Госкомиздат запретил печатать роман в Калининграде и только после моей личной схватки со Свининниковым (Войскунский называл Комиздат Свиниздатом) снял запрет, а Свининникова перевели в «Наш современник». Отношение ко мне вы можете видеть и по тому, что в справочнике для библиотек «Мир глазами фантаста» всевидящие глаза Казанцева и Медведева меня в чаще отечественной НФ вообще не увидели – более мощные деревья заслонили…