Чтение онлайн

За рубежом отношение иное. В Польше вышли два издания, в Японии – пять, в ГДР – три, одно в ФРГ, готовится издание в Венгрии. В Лейпцигском университете состоялся семинар на тему «Будущее в романе С. А. Снегова» – и участвовали в нем литераторы, философы, физики (!)…»

Роман «Люди как боги», несомненно, глубже, чем о нем писали.

«Знаешь, Оан, – рассуждает главный герой над рамиром, надежно упрятанным в саркофаг консерватора, – я все больше задумываюсь – кто вы, рамиры? Что вы несуществоподобны, несомненно. И жизнь ли вы или мертвая материя, до того самоорганизовавшаяся, что стала разумной, – мне тоже не ясно. Вы, думаю, безжизненный разум, материя, создавшая самопознание без участия белка. Что-нибудь вроде наших МУМ, но космического, а не лабораторного масштаба. О нет, я не хочу вас обижать, тем более что уверен: такое свойственное лишь живым организмам чувство, как обида, вам незнакомо… О чем я говорил, Оан?… Ну да… Мыслящая планета, может, мозг, внешне принявший форму звезды – кто вас знает? Я не наивный дурачок, думающий, что мыслить способны лишь клетки моего мозга, нет, я понимаю, что искусство мышления можно развить и не прибегая к крохотному недолговечному мозгу, упрятанному за непрочной черепной коробкой. Может быть, даже проще мыслить всей планетой. И эффективней! К тому же, можно творить из своего материала, как мы лепим статуи из глины, любые живые предметы – вот вроде тебя, Оан, – и, сохраняя с ними связь, мыслить в них и через посредство их… Все рамиры или весь рамир мыслит в тебе!.. К интересному выводу я прихожу, не правда ли? Мыслить не за одного себя, как я, а за всех себя? Я не ошибаюсь?… Кстати, не мог бы ты разъяснить мне: разрушители и галакты верят, что когда-то вы населяли Персей и рабочей специальностью вашей было творение планет. Не являлось ли то планетотворение просто размножением вашим? А уйдя к ядру вы оставили нам на заселение ваши тела, из которых изъяли свой разум? Ваш разум в планетной или даже звездной форме переместился в фокус опасности, которую вы безошибочно учуяли, а оставленными телами вашими воспользовались демиурги и галакты, а теперь и мы, люди. Если это так, то мы в некотором роде родственники, во всяком случае мы ваши наследники. Но так ли это?…»

И дальше: «Мы очень разные. Вы – мыслящая мертвая материя, мы – мыслящие организмы. По облику мы несравнимы! Огромное скопление материи, собрание планет и звезд, мыслящих единым разумом, – в каждой части мыслит все целое, даже в таком, как ты, Оан! И крохотные тельца, мыслящие только за себя, соединенные невидимыми прочнейшими узами в коллектив, но все-таки – индивидуумы. Вы надменно пренебрегли нами. Вы остро чувствуете страдания мертвой материи. Что вам наши особые муки и особые запросы! Камень на дороге и мы, шагающие по дороге, вам равноценны, вы не окажете нам предпочтения. Вы, если и страдальцы, то за весь мир, за звезды и деревья, планеты и людей, скопления светил и скопления грибов и трав, – одинаково. Вы равнодушные – так вас определил мой друг… Он все-таки ошибся: вы не равнодушны к судьбам мира. Но наши особые интересы, запросы живых существ, требования индивидуализированного разума, вам безразличны. Вы равнодушны к живой жизни – вот ваше отношение к нам…»

И наконец: «Вы – устойчивость мира, его сохранение, его защита от катастрофы в горниле разыгравшихся стихий. Вы – инерция мира, вечное равновесие его законов. А мы – развитие мира, прорыв его инерции. Мы, жизнь, – будущее мира! Мы, жизнь, – революционное начало в косной природе. Мы, жизнь, – пока крохотная сила во Вселенной, ничтожное поле среди тысяч иных полей. Но и единственно растущая сила, растущая, а не просто охраняющаяся. Мы возникли на периферии Галактики и движемся к ее центру. Мы бурно расширяемся, быстро умножаемся. У нас иной масштаб времени, наша секунда равноценна вашим тысячелетиям. Мы, жизнь, взрыв в косной материи! Вселенная заражена жизнью, Вселенная меняет свой облик! Говорю вам, мы – будущее мира. Хотите вы или не хотите, вам придется с этим считаться! Поле жизни неотвратимо подчиняет себе все остальные поля мертвой природы, покоряет все ее стихии. Не пора ли нам объединиться – древнему разуму устойчивости с молодой мощью жизненного порыва! Даже если я и мои товарищи погибнем, не добредя до нашего времени, жизнь не погибнет с нашим исчезновением. Мы лишь атомы живого поля Вселенной, не больше. Вы добиваетесь гармонии, стабилизируете ее, но жизнь – высочайшая из гармоний природы, а скоро станет и величайшей ее стихией, стихией гармонии против слепых стихий. Если не станет нас, обитателей маленького звездолета, вы не избавитесь от нас. К вам возвратятся наши потомки, вооруженные лучше, знающие больше. Жизнь быстро распространяется на Вселенную, живой разум покоряет вещество, разрывает инерцию однообразного, всегда равного самому себе существования, в конце которого – катастрофа в ядре. Но мы взамен всеобщности однообразия вносим в природу новый организующий принцип – нарастание своеобразий, всеобщность неодинаковостей. Ибо нас, звездных братьев, объединяет одно общее – мы своеобразны, мы разумны, мы добры друг к другу!»

Сергей Снегов занимался публицистикой, оставил философский трактат в ямбах (под псевдонимом Андрей Танев) «Натура натуранс» (1943–1945, 1974–1977), писал стихи.

Я специально привел стихи лагерного прошлого. Это лагерное прошлое не задавило, не омрачило любви Сергея Снегова к жизни.

Умер 26 февраля 1994 года в Калининграде.

Родился 30 (12. I) декабря 1914 года.

Мать – Евгения Владимировна – дочь вице-адмирала Владимира Владимировича фон-Линдестрема, отец – Сергей Алексеевич – пехотный подполковник. Дед его был военным моряком. Во Владивостоке именем капитана Шефнера названа улица, а возле порта Находка – мыс.

«Смутно помнится детство, когда отец был на фронте, а я с матерью жил в Петрограде. Помню траву между булыжниками на линиях Васильевского острова, серые корабли на Неве, запыленные пустые витрины Гостиного двора на Шестой линии, своды Андреевского собора, куда водила меня мать молиться за отца. Помню, дома на подоконнике долго лежала железная стрела, короткая и тяжелая, – ее привез кто-то с фронта; такие стрелы в самом начале войны немецкие авиаторы вручную сбрасывали со своих самолетов, бомб еще не было. Тупым концом стрелы я колол косточки от компота. Позже, когда стало голодно, мать увезла меня в деревню к няне, в Тверскую губернию. Место было глухое; помню, зимой няня держала собаку в сенях, а меня и днем не выпускали на улицу одного: волки забегали в деревушку средь бела дня. Керосину не было, по вечерам жгли лучину – помню это не только „умственно“, но и чисто зрительно. Лучину вставляли в каганец – довольно конструктивный прибор из кованого железа; огарки падали в корытце с водой… Теперь, в век атома, странно сознавать, что я видел это своими глазами, что это было в моей, а не в чьей-то другой жизни…»

«Мать много читала. Память у неё была превосходная, она помнила многие стихи Фета и Тютчева, а Пушкина чуть ли ни всего. Надо думать, что это от неё я унаследовал любовь к поэзии, но на первых порах какой-то несерьёзной была у меня эта любовь. Я сочинял стишки– дразнилки, хулиганские частушки, а в шестом классе песню непристойную написал… В 1931 году, после окончания школы-семилетки, я не решился держать экзамен в ВУЗ, ибо знал, что в математике туп и экзамена не выдержу. Решил стать фабзайцем, – так в шутку именовали учеников ФЗУ (фабрично-заводского ученичества). Для этого я пошёл на Биржу Труда и получил направление в техническое училище, которое находилось на улице Восстания. Принят туда я был без труда. Меня зачислили в Керамическую группу, и через два года я стал кочегаром на фарфоровом заводе („Пролетарий“). Обжиг фарфора – дело непростое, и трудились там люди серьёзные…

В 1934 году стихи мои стали печататься в городских газетах…

В 1940 году в ленинградском издательстве «Советский писатель» вышла первая книжка стихов – «Светлый берег». А в Союз писателей приняли годом раньше – по рукописи…»

В 1943 году – книга стихов – «Защита».

Тоненькая, невзрачная – в бумажной обложке, сам В. С. Шефнер очень ценил ее.

В 1946 году – «Пригород». За нею – «Московское шоссе» (1951), «Взморье» (1955), «Личная вечность» (1984), «Годы и миги» (1986), «В этом веке» (1987), «Архитектура огня» (1997).

В 1997 году Вадим Шефнер был удостоен Пушкинской премии.

«Мой левый глаз был непоправимо повреждён в детстве, – вспоминал он, – вижу я только правым, поэтому до войны был белобилетником, не военнообязанным, и на военную учебу меня не призывали. Но когда началась Великая Отечественная война – тут и я пригодился, был призван и стал рядовым 46 БАО (Батальон аэродромного обслуживания). Летом 1942 года из этого батальона я был передислоцирован в армейскую газету „Знамя победы“. Работал там как поэт и как рядовой журналист…»

«Что толкнуло меня на писание фантастики?

Очевидно, ощущение странности, фантастичности жизни, сказочности ее.

А может быть, стихи. Всю жизнь я пишу стихи, а фантастика ходит где-то рядом с поэзией. Они не антиподы, они родные сестры. Фантастика для меня – это, перефразируя Клаузевица, продолжение поэзии иными средствами. Если вдуматься, то в поэзии и в фантастике действуют те же силы и те же законы – только в фантастике они накладываются на более широкие пространственные и временные категории. Но когда я здесь веду речь о фантастике, я подразумеваю под этим словом не так называемую научно-техническую фантастику, а ту фантастику, которая вытекает из понятия «фантазия». Сказочность, странность, возможность творить чудеса, возможность ставить героев в невозможные ситуации – вот что меня привлекает. А что касается научно-фантастических романов, где речь идет только об открытиях и изобретениях, то они для меня не интересны. Для меня не столь важен фантастико-технико-научный антураж, а та над-фантастическая задача, которую ставит себе писатель. Поэтому я очень люблю Уэллса. Его «Машина времени» никогда не устареет, ибо, в сущности, каждый из нас ездит в этой машине. Никогда не устареет и «Борьба миров». Написана эта вещь в конце прошлого века, когда на Земле еще не было авиации и тем более не было атомного оружия. Высадись марсиане на Землю в наше время – их бы земляне разгромили за сутки… Эту вещь я часто перечитываю. Однажды перечитал, лежа в госпитале, в блокаде, в марте 1942 года. А перед этим перечитал «На Западном фронте без перемен» Ремарка. И странно – все ужасы войны Ремарка не произвели на меня тогда большого, прежнего, довоенного впечатления, а вот «Борьба миров» не потускнела. Описание безлюдного Лондона, зарастающего красной марсианской травой, описание исхода колоссальных человеческих толп из обреченного города взволновали меня так же, как в дни детства, когда я прочел эту книгу впервые…

В чем тайна обаяния Уэллса? Быть может, отчасти в том, что у него на любом фантастическом фоне и в любой фантастической, порой страшной, ситуации действуют обыкновенные, вовсе не фантастические люди со всеми их достоинствами и недостатками. Действуют глупые и умные, герои и трусы, добрые и злые, но все в человеческих нормах и пределах. И вот автор вталкивает этих людей в фантастические события и смотрит, что из этого получится. А получается у него: люди остаются людьми…»

И у самого Шефнера люди остаются людьми.