Чтение онлайн

Так что Федоров и его боевые товарищи невольно вступали в бой с численно превосходящим противником.

Чтобы кое-как сохранить превосходство в воздухе над скоростными «мессершмиттами», Иван выбросил из кабины тяжелые броневые плиты, защищавшие пилота от пуль, облегчил таким способом самолет, повысил его тактические способности. Это дало ему возможность действовать самостоятельно, не придерживаясь правил группового боя. В связи с этим возникла необходимость пересмотреть тактику действий боевого звена истребителей, ограничивающую свободу маневра отдельно взятого пилота. Звено из трех самолетов больше заботилось о том, чтобы сохранить строй в бою, не потерять в «собачьей свалке» друг друга и командира звена, чем беспокоиться о нападении на врага. Впервые в практике воздушного сражения Федоров добился права самостоятельно вступать в бой с противником в одной связке с «телохранителем», прикрывающим голый, безоружный тыл атакующего истребителя. В паре с Косенковым «Красный Дьявол» с непостижимой легкостью врезался в строй бомбардировщиков, вызывая переполох, и короткими очередями в упор расстреливал охваченных страхом противников.

Незащищенный со спины, он требовал от ведомого неотступно следовать за ним, прикрывая с тыла. Иногда он устраивал «чертово колесо», обороняясь от стаи фашистских стервятников.

Колесо, как и «мельница», передвигалось по небу, вселяло ужас в сердца трусливых пилотов, воюющих по принуждению или за большие деньги. Практичные деловые «боши», как правило, не шли на рожон с противником, если не просчитывали успех, не видели выгоды для себя, чего не скажешь о республиканцах и пилотах из России, которые дрались из чувств солидарности с трудовым народом Испании.

Иван дрался из любви и благодарности к тепло принимающему его народу и врожденной страсти к совершенству своей профессии летчика-испытателя по призванию, а не по должности.

Стремление быть первым, лучшим среди окружающих толкало его в объятия риска. И если он впервые становился на этот манящий животрепещущий мостик к новому неизведанному чувству, ничто не могло его свернуть с пути, пока не обрушивались на него такие обстоятельства жизни, из которых нельзя уже было выйти прежним.

Придерживаясь заявленного в Альбасете принципа «мне ничего не надо», «платите наравне с испанскими летчиками», он не заботился о сборе доказательств по числу сбитых самолетов, иные победы дарил своим напарникам. Несмотря на легковесную тенденцию к самоумалению и пренебрежение к своим заслугам, командование высоко оценивало его личный вклад в героические попытки республиканцев отстоять свои рубежи под нарастающим натиском германо-итальянской интервенции и представило к званию Героя Советского Союза, о котором узнал только по возвращении в Москву.

В январе следующего года в их истребительный полк прибыла смена, подготовленная в России исключительно из молодых испанцев, отобранных и посланных на выучку еще в начале гражданского противостояния. Срок командировки подошел к концу, а уезжать не хотелось. Потом и кровью прикипел он к горам Андалузии, к техникам его самолета, готовым в любой момент пожертвовать всем, чем угодно, во имя победы над врагом.

Особенно грустно было расставаться с выразительно молчаливым Педро Муньесом. Хотел было остаться, но раздумал. Слишком устал он, вымотался за полгода непрерывных сражений на земле и в воздухе. Да и слякотная погода наводила тоску по дому.

А тут еще Елдыкин, оказавшийся каким-то образом на должности инструктора по кадрам при штабе интернациональной авиабригады, самодовольно намекнул, что остаться на вольной должности при штабе прославленному летчику «не светит».

— С авантюрами в воздухе решено покончить.

— А меня штабная работа не интересует, — спокойно ответил ас, заполняя карточку о выезде.

На родине, в авиабригаде под Старой Лугой, его встретили как заслуженного командира не по званию, а по имени-отчеству. Буквально через пять дней после возвращения в родные пенаты Иван Евграфович получил отпуск и на пути, уже из Москвы на Луганщину, встретил Владимира Боброва.

Зал ожидания Павелецкого вокзала, как всегда, кишел уймой отъезжающих и приезжающих. Иван стоял у окошка воинской кассы в ожидании билета и отрешенно наблюдал за потоком пассажиров, только что сошедших с поезда. Нельзя сказать, что он не заметил военного с некоторыми знакомыми чертами лица, но в этот момент кассирша нетерпеливо постучала по окошку:

— Гражданин, не отвлекайтесь! Заберите свои документы.

— Простите. Вы мне даете купе пли плацкарт?

— Купе, купе. Не задерживайте очередь, милейший.

Не успел он засунуть в карман отпускное свидетельство с билетом до Луганска, как сзади его подтолкнул моряк с крабом на фуражке: — Давай, давай, паря, отчаливай.

А сбоку кто-то легонько дернул за рукав:

— Гражданин, не подскажете, с какого вокзала можно…

— Ну, совсем забодали! Дайте бедному отпускнику вздохнуть… О-о! Кого я вижу?! Вовка! Какими путями? — расставляя руки для приветствия, обрадовался задерганный с трех сторон обладатель удачного билета. — А я еще подумал — знакомое лицо. Ух, какой толстый стал! — освобождаясь от объятий, выпалил Иван.

— Не толще тебя. У меня шинель с поддевкой. А ты почему-то похудел, старик. Аня заездила? Аль начальство? Меня с юга в школу подготовки каких-то летчиков-испытателей направили, в Калинин. Не слышал про такую?

— Не знаю. Может быть, и к нам в бригаду попадешь. Мы ведь и по заданию авиапромышленности работаем.

— Да ты где пот проливаешь? На гражданке, что ли? — окинул Бобер его взглядом с ног до головы.

— Это не дело: стоять и кости друг другу перемывать на лету. Давай приземлимся где-нибудь в укромном уголку. Поговорим о том, о сем и нашу встречу, как положено вдвоем, ознаменуем рюмкой водки за столом.

— С чего это тебя стихами несет? Заложил за галстук? Так незаметно. Рад бы, да время не позволяет. Мне нужно в штаб представиться, билет перекомпостировать. Так что — «адью». Как бросали нам англичане после занятий, помнишь?

— Еще бы! Ладно. Давно из Луганска? Как там наши дома стоят? Вверх трубами? Кстати, знаешь, чем закончилось отчисление для Жоры? Мне баяли, что наш Костыль учился-де в Тушинской школе Осоавиахима, а призвался будто на флот. Врубился? Поменял голубизну неба на серо-буро-сомнительный цвет моря!

— Не знаю. Мне он показался не случайным в нашей школе, — подавая руку на прощанье, проронил враз подтянувшийся командир в короткой щегольской шинельке и шапке-ушанке.

Подгоняемые беспощадным временем, так и расстались они, не насладившись внезапной встречей на вокзале.

А вскоре по возвращении из отпуска, в канун двадцатой годовщины со дня рождения Красной Армии, Ивана Евграфовича вызвали в Москву якобы на краткосрочные курсы профессиональной переподготовки. Но в празднично убранном зале Кремля председатель Президиума Верховного Совета СССР Михаил Иванович Калинин вручил ему в торжественной обстановке орден Ленина в коробочке на бархатной подушечке, золотом тесненное свидетельство Героя Советского Союза под номером 35. Вместе с ним получили звание Героя и другие правительственные награды наиболее выдающиеся представители различных родов войск, отличившиеся в Испании. Всего 162 человека, прошедших горнило войны в угоду амбициозным политикам единого мирового порядка.

Чопорный прием награжденных и присутствие на банкете видных чиновников из правительства по случаю дня Красной Армии заставили всех виновников торжества вести себя церемонно, наподобие красных девиц перед богатыми сватами. Не мудрено, что на следующий день обласканные сверху вояки решили отметить многозначащий для них день февраля в интимной, сугубо военной обстановке в актовом зале Центра переподготовки командного состава на площади Коммуны, где они были временно расквартированы.

Очень многие из награжденных, в основном москвичи и командиры, имеющие временное пристанище в столице, по случаю праздника переоделись в гражданское, чтобы вольготнее чувствовать себя за столом, не соблюдая уставное чинопочитание.