Чтение онлайн

Утром, после завтрака, я отправился «прогуляться». Взяв «лихача», доехал до площади, где Рубин уже вовсю наяривал сапоги фрицам. Скромно дождавшись своей очереди, уселся на табурет, выставив ногу в ботинке на подставку. С обычными своими прибаутками, лжегрек заелозил щетками по ботинку, а я тем временем с рассеянным видом озирал площадь. Вроде все, как обычно. Я старался не частить к Евдоксию, помятуя, что СД не дремлет. Да и полицаи тоже краем глаза приглядывают за происходящим рядом с комендатурой. Тем более в ожидании нового начальника.

— Мне нужен Кузьма, — сказал я, швырнув в коробку горсть пфеннингов. — И Митяй — тоже. Пусть к часу дня оба покрутятся возле Поганкиных палат. Оба, но порознь!

— Заходите еще, господин хороший! Ботиночки у вас — прелесть, но требуют тщательного уходу!

Отчалив, я помесил весеннюю грязь начищенными ботинками, оценивая обстановку в городе. В центре царила нездоровая суета. Даже эстонцы и финны подтянулись. Не бродили расхлябанными, не грызли семечки и даже не отнимали у баб, спешивших с рынка корзинки с покупками. Солдаты Вермахта тоже подтянулись, не ржали над анекдотами, не распевали песни, в том числе и русские, как это с ними случалось, а передвигались если по одиночке — то бегом, если группами, то — строем. Видать, старый комендант спешно наводил порядок перед приездом нового.

Без десяти двенадцать, я перестал слоняться без видимого дела, а направился к музею, в который посетителей пускали только до полудня. У входа я встретился с Мартой, для этого дела отпросившейся со службы. Мы приобрели билеты, хотя кассир честно предупредил нас, что музей вот-вот закроется. Разделись в гардеробе. Вошли в зал. Я сразу же увидел Лаврика, который стоял у одной из витрин, рядом с приземистым немчиком в круглых очках и белом халате. Увидев его, фройляйн Зунд сентиментально воскликнула:

— Дядя Карл! Какая встреча!

Я заметил, что немчик в халате вздрогнул и медленно, словно нехотя, обернулся. В его умном цепком взгляде было все, что угодно, кроме радости узнавания любимой племянницы. Да и просто — узнавания. Конечно, через несколько секунд его тонкие губы сложились в некое подобие улыбки и, распахнув руки для родственного объятия, профессор Бюлов двинулся к Марте, но лично мне этих нескольких мгновений оказалось достаточно, чтобы в душе моей проклюнулось зерно сомнения. Кто-то из них явно является не тем, за кого себя выдает! Очень не хотелось бы — чтобы Марта.

Пока они обнимались и обменивались вопросами о здоровье родичей, я переглянулся с Карнаусом. В отличие от этих двух представителей «высшей арийской расы», мы с госбезопасником сделали вид, что незнакомы друг с другом. Перехватив взгляд Лаврика, я глазами показал на парочку родственников, дескать, будь предельно внимателен. Юрий Иванович едва заметно кивнул. А я принялся рассматривать экспонаты, выставленные в музее. Экспозиция, кстати, оказалась довольно любопытной, но мне сейчас было не до вникания в подробности археологических открытий.

— Кстати, дядюшка Карл, позволь познакомить тебя с герром Горчакофф! — спохватилась Марта.

Немчик немедленно впился в меня взглядом, подошел, протянул жилистую руку.

— Профессор русистики Гейдельбергского университета Бюлов! — отрекомендовался он.

Рука у него оказалась и впрямь крепкая, а ладонь — твердая, как черенок лопаты. Для филолога, дядюшка неплохо скроен.

— Василий Порфирьевич Горчаков! — откликнулся я.

— Вы, случайно, не потомок Александра Михайловича Горчакова, последнего канцлера Российской империи?

По русски профессор действительно чесал лучше иных коренных россиян.

— Увы, профессор, как ни лестно, но я происхожу от боковой линии Горчаковых, так что даже князем не имею права именоваться.

— Тем не менее, Василий Порфирьевич, вы принадлежите к славнейшему роду!

— Благодарю вас, герр Бюлов!

— О, и немецкий у вас превосходен! — обрадовался тот. — Баварский диалект.

— Существенно лучше, чем французский. Я даже намеревался поступать на факультет германистики в Сорбонну, но склонность к авантюрам и финансовые затруднения толкнули меня к поступлению на службу в Иностранный легион.

— Вы служили в Индокитае?

— Да. В Нанкине.

— А я, вообразите, воевал в Мировую, но не на Западном фронте, как наш обожаемый фюрер, а на Восточном. В Пскове впервые оказался в девятьсот восемнадцатом. Тогда-то и заинтересовался русским языком и славянской культурой. И все благодаря этому музею. Так что работать в его архиве для меня честь.

Странное впечатление, мы с Бюловым словно пытаемся доказать друг другу, что действительно являемся теми, за кого себя выдаем. Не, ну я-то уж наверняка, а вот что касается профессора… Кто же из них все-таки притворяется — Марта или ее дядюшка? Ладно, не будем спешить с выводами. Посмотрим, кто из них первым допустит прокол или проговорится. Не исключено, что оба притворяются. Другой вопрос — в чьих интересах. Допустим, фройляйн Зунд искренна со мною, а лжедядюшку не разоблачила, чтобы не поднимать вредного для нас с нею шума. Значит, сообщит мне об этом позже. А если — нет?

— Позвольте, господин Горчаков, познакомить вас с моим коллегой и вашим соотечественником.

Бюлов взял меня под локоток и подвел к Карнаусу.

— Господин Фролов! — назвал профессор своего «коллегу».

Тому я тоже протянул руку.

— Василий Порфирьевич!

— Юрий Иванович!

Ну хоть имя-отчество привычны, не собьешься.

— Господа посетители, — послышался дребезжащий голосок кассира, — музей закрывается. Прошу на выход!

— А что если, мы посидим у меня вечерком? — проявил инициативу Бюлов. — По-русскому обычаю, за бутылочкой смирновской! Марта, детка, ты не откажешься разбавить нашу мужскую компанию?

— Не откажусь, дядя Карл, — улыбнулась та. — Мужчины, пьющие без женщин, быстро превращаются в свиней.

И она подмигнула при этом, явно на что-то намекая, но родственник намека не понял и лишь вежливо улыбнулся.

— Тогда жду вас у себя в двадцать ноль-ноль. Я остановился здесь же, при Поганкиных палатах. Спросите охрану, она вам подскажет. До вечера, Марта! До вечера, господин Горчаков! А мы, с господином Фроловым, вернемся к нашей работе.

Мы с фройляйн Зунд выкатились из музея и кассир захлопнул за нами массивную старинную дверь. Время было обеденное, и я повел свою спутницу в трактир для русских. Сюда пускали даже местных, если у них водились деньжата, но основными посетителями были понаехавшие в город белоэмигранты. Для них играл оркестр балалаечников и ложкарей, артист из местного театра лабал под гитару популярные песни из репертуара Александра Вертинского и Петра Лещенко. Носились между столиками половые.

Марте все это было в диковинку. Округлив глаза, она наблюдала за половыми, с прилизанными и расчесанными на пробор прическами. Хлопала балалаечникам, которые сбацали «Светит месяц, светит ясный…». Выбор блюд фройляйн Зунд предоставила мне. И когда принесли борщ, очень удивилась, что хлебать его полагается со сметаной и пампушками с чесноком. Да и деревянная ложка ее поразила. Впрочем, есть оной было совсем не обязательно. В трактире подавались и обыкновенные — мельхиоровые.

Пока мы насыщались, ни о чем важном не говорили. Я все ждал, что Марта поведает правду о своем дяде, если это, конечно, ее дядя. Сам я, само собой, об этом ее спрашивать не собирался. И вот после борща с пампушками, картофельного пюре и котлет по-киевски, подали самовар с пирогами. Я показал своей спутнице, как чай пьют из блюдца, и она пришла в полный восторг. Со стороны мы выглядели, наверное, беззаботной парой. И другие посетители мужского пола небось удивлялись, как это русский умудрился подцепить эту шикарную немецкую бабу?