Чтение онлайн

«Гражданский мир», а именно обязательство партий и союзов по осуществлению социальной и политической сдержанности во время войны, начал расшатываться. В июле 1917 г. рейхстаг снова должен был одобрить военные кредиты. До сих пор не находилось ни одной партии, включая большинство СДПГ, которая не видела в этом свою обязанность перед отечеством, будучи убежденной, что немецкая сторона ведет чисто оборонительную войну. Острая дискуссия вокруг аннексионистских немецких целей войны разрушала, однако, чем дальше, тем сильнее эту иллюзию. Продовольственная ситуация представлялась столь же неблагоприятной, как и положение на фронтах, и к тому же Февральская революция в России породила формулу мира, которая, казалось, предлагала окончание войны на приемлемых условиях: «Мир без аннексий и контрибуций». Так лидеры трех фракций рейхстага: СДПГ, партии Центра и леволиберальной Прогрессивной народной партии — объединились в «межфракционный комитет» с целью, которую со времени конституционного конфликта 1862 г. в Пруссии не отваживался поставить перед собой ни один из германских парламентов: оказать совместное давление на имперское правительство, угрожая отказом в одобрении военных кредитов. К ним присоединилась Национал-либеральная партия, и 17 июля 1917 г. новое большинство рейхстага высказалось за «мир на основе договоренности… без территориальных приобретений, достигнутых силой». Тем самым рейхстаг вступил в игру как самостоятельная политическая сила, причем под руководством тех партий, которым было суждено создать опору Веймарской республики. Час рождения первой немецкой демократии пробил в разгар мировой войны, а не после нее.

Но пока о демократии не могло быть и речи. Руководство государства и верховное военное командование не обратили внимания на попытку восстания депутатов, которая до поры до времени не возымела последствий. Положение на фронтах обострялось. Хотя в ходе революции в Петрограде русский фронт все более разваливался, 2 апреля 1917 г. в войну с Германией вступили США, чьи свежие войска быстро прибывали на Западный фронт. В то же время немецкие соединения несли большие потери как в кадровом составе, так и в материальном отношении, не имея перспективы сколько-нибудь серьезных изменений. Фронтовым частям приходилось даже уменьшать наполовину свои продовольственные резервы, чтобы помочь улучшить ситуацию с продуктами в тылу. Начальник штаба группы армий во Фландрии отмечал: «Целые дивизии превращаются в шлак, и требуются новые, которые не появляются. Пусть Богу будет угодно, чтобы это была последняя бойня Великой войны; сегодня утром пришлось снова пасть тысячам…»

В подобной ситуации надежды людей обращались не к парламентариям в рейхстаге, а к двум полководцам — Паулю фон Гинденбургу и Эриху Людендорфу. Ни один генерал и уж тем более ни один политик не был и близко так популярен, как эти стратегические близнецы, которые после победы над русскими армиями в Восточной Пруссии в 1914 г. казались подобными св. Георгию после умерщвления дракона. Именем Гинденбурга назывались улицы и площади, его портрет можно было увидеть в любой мелочной лавочке патриотически настроенного хозяина, он был невероятно популярен в народе и куда более любим, нежели кайзер. Назначение народных героев на высшие посты в верховном командовании 29 августа 1916 г. было своего рода плебисцитом, давшим военной верхушке такую степень легитимности, которой не располагал и избранный в 1912 г. рейхстаг. Но облик военного руководства определял не Гинденбург, а его помощник, первый генерал-квартирмейстер Эрих Людендорф. Он был первым генералом в прусско-немецкой военной истории, который, будучи выходцем из буржуазии, достиг столь высокого поста, и его взгляд устремлялся за пределы чисто военно-технических проблем. Политика, писал Людендорф позже, ставя взгляды Клаузевица [47] с ног на голову, всегда война, а мир — иллюзия штатских слабаков. Исходя из этого утверждения, Людендорф полагал, что военное и политическое руководство должно быть единым. Только военный руководитель был, по его мнению, в состоянии так организовать нацию, чтобы она могла вести войну тотально, и для этого нужна была всеобщая мобилизация.

То, что генерал-буржуа Людендорф начал воплощать в жизнь с конца 1916 г., издавна являлось темной стороной буржуазного духа. Вновь была реанимирована идея о том, что война должна быть «очищена» от традиционных сдерживающих начал («Ты — ничто, твой народ — все») идея, которая создавала предпосылку тоталитарной диктатуры. Позже как Ленин, так и Гитлер не без оснований считали организацию военной экономики Германии, осуществленную Людендорфом в последние военные годы, образцовой.

Но ничто не помогало. Социальное и внутриполитическое положение продолжало обостряться. Большевистская Октябрьская революция соединила в Германии движение протеста, вызванное бедственной продовольственной ситуацией, с политическими лозунгами и тем самым заложила основу для формирования революционных настроений среди рабочих военных предприятий, солдат-тыловиков и моряков во флоте. Немецкие фронтовые части были полностью обескровлены, большое германское наступление в марте 1918 г. оказалось кровавым просчетом, а контрнаступление союзников в августе позволило им вклиниться глубоко в расположение немецких войск.

Союзники Германии — Австро-Венгрия и Турция зондировали возможность заключения мира, а 28 октября капитулировала Болгария, выступавшая на стороне Германии. На другой день Людендорф потерял сознание из-за нервного истощения. Опасаясь нового — и уже окончательного — прорыва союзных войск на Западе, он потребовал немедленного перемирия.

Требование Людендорфа само по себе было разумным, равно как и его требование перед передачей германской просьбы о перемирии реорганизовать имперское правительство при решающем участии партий, входивших в «межфракционный комитет». Только правительство, опиравшееся на парламентское большинство, было в состоянии заручиться согласием союзников на заключение в будущем приемлемого мира. Тем не менее развитие событий в тот момент и с такими последствиями было поистине роковым. Во-первых, потому, что германская демократия была рождена не самими партиями и парламентом, а явилась следствием действий пребывавшего в беспомощности Генерального штаба. Во-вторых, потому, что веймарская демократия возникла в худший из возможных моментов, в миг поражения, с которым должны были навсегда остаться связанными ее становление и ее mison d'etre [48] . И наконец, ход развития был роковым потому, что переговоры о перемирии предстояло вести теперь гражданским политикам, а не тем, кто нес прямую ответственность за положение на фронтах, т. е. представителям Верховного командования. Соединив требование о перемирии с требованием о парламентаризации, Людендорф взвалил ответственность на удобного козла отпущения. Уже создавалась легенда об ударе кинжалом в спину, позже отравлявшая общественно-политическую атмосферу Веймарской республики.

Для превращения империи из полуабсолютистского авторитарного государства в парламентскую демократию следовало изменить лишь несколько положений имперской конституции, созданной Бисмарком. Отныне рейхсканцлер нуждался в доверии рейхстага и нес ответственность за политику. Назначение офицеров и чиновников требовало его визы, и рейхстаг должен был впредь одобрять объявление войны и заключение мира. Этого было достаточно для революционного преобразования конституционной системы в Германии.

Немецкий народ не почувствовал значимости изменений. Людей с улицы волновал теперь не текст конституции, а путь к миру. Динамика внутриполитических событий принимала стихийный характер. 29 октября 1918 г. матросы морского флота в Киле и Вильгельмсхафене вышли из повиновения и создали революционные комитеты. Восстание распространялось волнообразно — сначала на другие гарнизоны побережья, потом по всей стране. По-настоящему удивительной была не революция, представлявшая собой, собственно, не более чем настроение совершенно обессиленного населения «без меня», а полная пассивность властвовавших до сих пор сил. Династии, правившие веками, отказывались от своих прав без какого бы то ни было противодействия, и не нашлось ни одного лейтенанта гвардии, который встал бы на их защиту. Едва ли вызвало общественный интерес и отречение Вильгельма II, 9 ноября 1918 г. отправившегося в изгнание в Голландию, — гораздо больше занимал вопрос о том, как справиться с катастрофой военного поражения и предстоявшим новым вариантом русской революции с ее ужасами. Два дня спустя еще занимавший свою должность императорский статс-секретарь и депутат партии Центра Матиас Эрцбергер подписал перемирие в железнодорожном вагоне в лесу под Компьеном. Первая мировая война окончилась. Она стоила около 10 млн. погибших, их них 2 млн. немцев. Но в Германии война продолжалась — на сей раз гражданская.

Ситуация после краха Германии на второй неделе ноября 1918 г. характеризовалась неустойчивым равновесием трех группировок, боровшихся за власть. Наряду с остатками старых государственных структур, армии и управленческого аппарата существовали умеренные силы большинства рейхстага, которое образовалось в 1917 г. Речь идет о социал-демократах, Центре и левых либералах, выступавших за преобразование монархического авторитарного государства в современное демократическое государство при принципиальном сохранении существовавших экономических и социальных структур, т. е. стремившихся в известной степени завершить революцию 1848 г. Этим силам черно-красно-золотой революции противостояли приверженцы революции красной — разнородное объединение левореволюционных групп, прежде всего «Союз Спартака» во главе с Розой Люксембург и Карлом Либкнехтом. Они, имея в виду русскую Октябрьскую революцию и различные модели Советов, принципиально отвергали парламентаризм и стремились к созданию социалистического государства, к перевороту, который охватывал бы в равной степени экономику и общество.

В принципе же исход борьбы за власть решился уже в первые дни революции в пользу черно-красно-золотого лагеря. «Совет народных уполномоченных» — имперское революционное правительство, созданное социал-демократами и стоявшими левее них независимыми социал-демократами [49] под руководством Фридриха Эберта и Гуго Гаазе, — был действительной государственной верхушкой. Последний императорский рейхсканцлер, принц Макс Баденский, 9 ноября 1918 г. формально передал свой пост председателю СДПГ Фридриху Эберту, хотя это и было сомнительно с точки зрения конституционного права. Верховное командование на основе взаимности заключило союз с «Советом народных уполномоченных». Сдерживающее воздействие на солдатские Советы осуществлял Эберт, а поддержку революционного имперского правительства — новый первый генерал-квартирмейстер Вильгельм Грёнер. Этот союз позволил СДПГ, опираясь на старые войска и добровольческие корпуса, отстоять в ходе боев, напоминавших гражданскую войну, в Берлине и остальной стране свои претензии на власть, вытеснить из правительства более радикального партнера — НСДПГ и 19 января 1919 г. провести выборы в законодательное Национальное собрание, Впервые в немецкой истории мужчины и женщины вместе пришли к избирательным урнам, В то время как мужчины воевали на фронтах, женщины трудились на промышленном производстве, на транспорте и в управлении, и теперь невозможно было отказать им в политическом равноправии. В состав 423 избранных депутатов входила 41 женщина, что составляло 9,6% общего числа депутатов. Как ни один рейхстаг следующих созывов, так и бундестаги не достигали столь высокого процента женщин среди депутатов.

Результат выборов дополнительно подтвердил и легитимировал претензию черно-красно-золотой коалиции на власть: социал-демократия, Центр и лево-либеральная Немецкая демократическая партия получили вместе 76% голосов. Первое в немецкой истории демократически избранное имперское правительство, образованное на такой широкой основе, возглавил канцлер Филипп Шейдеман (СДПГ), президентом Национальное собрание избрало Фридриха Эберта (СДПГ). Это правительство должно было решить две первоочередные задачи — консолидировать новую республику, отстояв ее от претензий на власть со стороны противников слева, что удалось сделать с помощью старой армии и добровольческих корпусов, и заключить мирный договор с победителями-союзниками. Имперское правительство считалось с приемлемыми условиями мира, во всяком случае с определенными территориальными уступками и финансовыми жертвами, подобными тем, которые в 1871 г. пришлось принести Франции, не испытав особых трудностей.

Иллюзия, однако, рассеялась, когда 7 мая 1919 г. стали известны союзнические условия договора. Территориальные уступки, которых требовали союзники, превзошли самые пессимистические предсказания, а в результате разоружения армия оказалась пригодной лишь для выполнения полицейских функций. Германия лишалась какого бы то ни было шанса на военную защиту. Экономические и финансовые требования были пока неопределенны, но тональность документа оправдывала плохие предчувствия. Неприятие со стороны немцев было почти единодушным. Шейдеман публично заявил, что не подпишет договор, если не будут осуществлены серьезные изменения. Однако союзники продолжали настаивать почти на всех своих требованиях. Под давлением сохранявшейся блокады, которая сопровождалась голодом, и под угрозой возобновления войны, если Германия не примет договор без каких бы то ни было условий, большинство Национального собрания в конце концов заявило о готовности подписать договор. 28 июня 1919 г. двое немецких уполномоченных — министр иностранных дел Герман Мюллер (СДПГ) и министр почты Иоханнес Белл (Центр) — появились в Версале, чтобы сделать последний и самый тяжелый шаг в результате проигранной войны. Наступил La joumee de Versailles [50] . Церемония подписания состоялась в Зеркальном зале замка Людовика XIV, там же, где менее полувека назад была провозглашена Германская империя, а Вильгельм I объявлен германским императором. Теперь, как и тогда, церемония символизировала триумф победителя и унижение противника, которому приходилось не только платить, но и раболепствовать.