Чтение онлайн

Сначала мало что говорило об экономическом буме. Зимой 1949/50 г, господствовала массовая безработица, напоминавшая о худших годах Веймарской республики, и только в марте 1950 г. удалось отменить рационирование продуктов питания. Но затем, в ходе войны в Корее, во всем мире начался экономический подъем, давший серьезный толчок росту немецкой экономики. Спрос на потребительские товары, вызванный отставанием производства, был огромен. Промышленность, пришедшая в упадок после военных разрушений и демонтажа, инвестировала значительные средства в современное производственное оборудование. План Маршалла обеспечил необходимую помощь и указал путь интеграции немецкой экономики в западный мир. В то время как в ходе корейской войны (1950–1953) важнейшим экономическим конкурентам, США и западноевропейским демократиям, пришлось ориентировать свои экономические мощности на военное производство, немецкий экспорт мог проникать на мировые рынки. В конце концов, оправдалась сдержанность профсоюзов, которую они проявили в выдвижении требований о повышении заработной платы в первые годы Федеративной Республики, так что темпы прироста заработной платы были несколько ниже темпов прироста общественного продукта; тем не менее заработная плата лиц наемного труда увеличивалась ежегодно в среднем на 5%. После величайшего в своей истории поражения на долю немцев выпал самый большой экономический расцвет.

Федеральное правительство использовало возможности маневра в распределительной сфере, чтобы действовать в области социальной политики почти по-революционному. Федеральный закон о снабжении от 1950 г. помог 3 млн. человек, потерпевшим ущерб от войны. Принятый в 1952 г. закон о возмещении ущерба начал беспримерную до тех пор передачу имущества населению в виде компенсации тем, кто понес материальные потери из-за войны, изгнания и экспроприации в Восточной и Центральной Германии.

Федеральный закон об изгнанных, закон об организации предприятия, федеральный закон о компенсации, пенсионная реформа, продолжение выплаты заработной платы в случае болезни, детские пособия — иначе говоря, социальное государство, существующее сегодня, возникло в эру Аденауэра, в то время, когда верили в безграничный рост экономики и возможность финансирования социального государства на все времена.

Внутренняя стабильность немецкой демократии была тесно связана с «экономическим чудом» и социальной политикой 50-х годов. Западногерманское население насчитывало 47 млн. человек. Десять миллионов изгнанных из восточных областей, Чехословакии и Венгрии были интегрированы, так же как позже — еще 3 млн. беженцев из ГДР. Хотя и существовали как лево-, так и правоэкстремистские партии, они не имели серьезных шансов в условиях сильного влияния процессов демократизации в Федеративной Республике, вызванной экономическими причинами. Лозунг «Бонн не Веймар» стал формулой успеха народа, претерпевшего просто-таки загадочные изменения на протяжении полувека. Страсти, фанатизм, эпилептические судороги Веймарской республики, 22 млн. голосов, которые смогли собрать коммунисты и национал-социалисты еще на мартовских выборах 1933 г., — все это, казалось, провалилось в тартарары. На месте прошлого возникла Боннская республика — без страстей, разумная, довольно скучная и на диво стабильная. Два лозунга, под которыми христианско-демократический канцлер Конрад Аденауэр и его успешный министр экономики Людвиг Эрхард выигрывали одни выборы за другими, гласили: «Благосостояние для всех» и «Никаких экспериментов». Граждане были сыты политикой — «скептическое поколение», диагностировали социологи, — и уходили в свое вполне заслуженное частное счастье, вкладывали средства в покупку собственных домов, автомобилей «фольксваген» и путешествия на Майорку, а государство предоставили патриарху из дворца Шаумбург [76] . Представители культуры Западной Германии, от литературного объединения «Группа 47» до издателей таких определявших общественное мнение журналов, как «Шпигель» или «Цайт», в своем значительном большинстве ощущали себя духовной оппозицией государству, которое казалось им тупо материалистическим и проникнутым тенденциями к реставрации. В этом, собственно, не было ничего нового — культурная сцена Веймарской республики, как и авангард эпохи империи, чувствовала себя точно так же. Да и вообще, противоречие между «духом» и «властью» кажется основным мотивом европейского модерна. Но при ретроспективном взгляде ошеломляет, насколько бессильными и эпигонскими предстают культурные явления Федеративной Республики по сравнению с Веймарской республикой. Обращает на себя внимание то обстоятельство, что литераторы, например поэт Пауль Целан или романист Гюнтер Грасс, слишком часто эмигрировали из восточной части Европы.

Другое германское государство — Германская Демократическая Республика мало что могла противопоставить устойчивой модели успеха Федеративной Республики. ГДР была внешним форпостом советской сферы влияния, и как Сталин, так и его преемники рассматривали ее в качестве стратегической опоры своей системы. Появление ГДР в 1949 г. было, видимо, лишь реакцией на создание ФРГ. Президентом ГДР стал коммунист Вильгельм Пик (1876–1960), председателем Совета министров — бывший социал-демократ Отто Гротеволь, оба входившие в СЕПГ. Настоящим же правителем, если не считать советских «друзей», был первый заместитель председателя Совета министров Вальтер Ульбрихт, постепенно занявший все ключевые позиции в партии и государстве. Легитимность ГДР была слабой с самого начала. С помощью обещаний построить социализм если и удалось поначалу активизировать еще имеющийся потенциал идеализма, то на деле, однако, свободные выборы не проводились и экономического успеха не было. Советский прообраз проступал везде — ив общественной, и в политической жизни. СЕПГ, верхушку которой представляло Политбюро Центрального комитета (ЦК), контролировала государство и общество и направляла экономику, планировавшуюся государством. Созданное в 1950 г. по московской модели и по военному образцу Министерство государственной безопасности пыталось в зародыше задушить всякую оппозицию, покрыв страну густой шпионской сетью и арестовывая «врагов государства», прибегая при этом к туманным правовым обоснованиям, а часто обходясь совсем без них. Милитаризация общественной жизни перекрывала потребности Национальной народной армии и служила, как и ритуалы выходившего из берегов культа государства, политической унификации населения. Несмотря на постоянные усилия граждан ГДР, уровень жизни и качество продукции оставались значительно ниже западного уровня. Производство «народных» предприятий, как и продуктивность сельского хозяйства между Эльбой и Одером, упало гораздо ниже довоенных показателей, причем экономика Восточной Германии считалась наиболее успешной среди стран — членов Совета экономической взаимопомощи (СЭВ), восточной альтернативы Европейскому экономическому сообществу.

Вторая партийная конференция СЕПГ в июле 1952 г. провозгласила строительство социализма в условиях «закономерно обостряющейся классовой борьбы». Мрачные тюрьмы переполнялись жертвами произвольных судебных приговоров; насильственная коллективизация сельского хозяйства, ликвидация буржуазных средних слоев, одностороннее развитие тяжелой промышленности шли рука об руку с резким повышением цен и десятипроцентным повышением норм для работающих в промышленности. Радикальный курс Ульбрихта показался в Москве рискованным. В июне 1953 г. по советскому указанию пришлось поспешно отменять принудительные меры, и «руководство рабочего класса» думало обо всем, но только не о рабочих, повышение норм для которых не было отменено. Семнадцатого июня забастовали сначала рабочие, строившие здания на берлинской Сталин-аллее, одном из престижных объектов ГДР. Забастовочное движение молниеносно перекинулось на другие промышленные районы ГДР. Вначале преобладали экономические и социальные требования, но настроение быстро изменилось в сторону общей враждебности к режиму СЕПГ. Звучали требования о разрешении деятельности западногерманских партий и в Восточной Германии, об устранении зональной границы, о проведении свободных и тайных выборов. Забастовочное движение превратилось в национальное восстание, и режим СЕПГ смог удержаться только при поддержке советских танков, подавивших выступления. Несмотря на всю горечь разочарования результатами движения, восстание не было таким уж безуспешным. Как население, так и режим поняли свои слабости и свою силу. Правящая СЕПГ знала теперь пределы власти, которой она обладала, и знала, сколь важно было для выживания партийной диктатуры материальное обеспечение населения. Всему миру стало очевидным, что коммунистический режим в ГДР взорвется, если в критической ситуации снова не вмешаются советские танки.

Теперь стало ясно также, что ГДР не имела никаких шансов в прямом соревновании за легитимность с Федеративной Республикой. Когда обнаружилось к тому же, что включение ФРГ в западную систему безопасности необратимо, Советский Союз уже в 1955 г. переориентировался на теорию, в соответствии с которой «германский вопрос» решен как следствие существования двух германских государств с различным общественно-политическим строем. Тем самым воссоединение Германии с помощью интеграции с Западом исключалось. Этому соответствовало изменение в политике Германской Демократической Республики, которая, ясно осознавая свою слабость в политико-экономическом соревновании с Западной Германией, отвергала воссоединение вопреки существовавшим перспективам. Поэтому последовательным в ее политике оказалось лишь официальное провозглашение ГДР в 1974 г. «социалистической нацией» в «социалистическом германском государстве» и тем самым категорическое исключение национальной общности с западными немцами — по меньшей мере до тех пор, пока и в Федеративной Республике не установятся социалистические отношения.

В действительности же огни Западного Берлина едва ли не магически притягивали людей из ГДР, поэтому поток беженцев через секторальную границу постоянно нарастал, достигнув в 1961 г. 1 млн. 650 тыс. человек. Это соответствовало численности всего населения Восточного Берлина. Советский Союз не мог в длительной перспективе соглашаться с этим «голосованием ногами» (выражение, часто использовавшееся Лениным). Опаснее потери людей и рабочей силы была утрата престижа, с которой «реально существующий социализм» сталкивался изо дня в день. В октябре 1958 г. новый кремлевский властитель Никита Хрущев потребовал вывода войск западных союзников из Берлина и контроля подъездных путей, проходивших через ГДР. Берлин в соответствии с этими требованиями должен был стать «вольным городом». В противовес американская администрация во главе с президентом Джоном Кеннеди сформулировала три неотъемлемых принципа (essentials) для Берлина: свобода населения, присутствие западных войск и свободный доступ в город по воздуху, водным путям, железной дороге и автострадам. Война нервов вокруг города нарастала до тех пор, пока в течение ночи 13 августа 1961 г. солдаты армии ГДР и одетые в военную форму участники полувоенных формирований не поставили проволочные заграждения и вырыли траншеи вокруг свободной части Берлина. На протяжении следующих недель вокруг западной части Берлина выросла прочная бетонная стена. Тот, кто теперь еще пытался бежать в Западный Берлин, ставил на карту жизнь, рискуя попасть под свинцовый град пуль пограничников.

Стена не только обескураживала, у стены не только убивали: ее возведение стало моментом истины. Это было односторонним нарушением статуса Берлина, чему западные союзники могли воспрепятствовать разве только ценой войны. Кубинский кризис 1962 г., в ходе которого мир стоял на грани ядерной войны, сделал ситуацию более ясной — ценой мира стала неприкосновенность обеих сфер влияния. Теперь у мировых держав на повестке дня оказалась разрядка вместо конфронтации. В таких условиях Федеративная Республика Германия, до сих пор вернейший союзник США против Советского Союза, оказывалась со своим притязанием на воссоединение и единоличное представительство всех немцев препятствием для достижения договоренности между великими державами. «Доктрина Хальштейна», согласно которой Федеративная Республика карала разрывом дипломатических отношений любую страну, посылавшую дипломатов в Восточный Берлин, оказалась теперь тупиком. Склонность к признанию ГДР и разрыву с ФРГ особенно сильно проявлялась в арабском мире, который временами ожидал для себя большего от поддержки Советского Союза, нежели от подарков из Бонна.

С внутриполитической точки зрения многое также свидетельствовало об изменениях. Эра Аденауэра закончилась в октябре 1963 г. с отставкой «старика». Его преемник, популярный «отец экономического чуда» Людвиг Эрхард, выиграл парламентские выборы 19 сентября 1965 г. ХДС со своей баварской партией-сестрой ХСС не хватило лишь четырех голосов до абсолютного большинства. Правда, доля голосов коалиционного партнера СвДП снизилась на четверть, в то время как СДПГ под руководством харизматического кандидата в канцлеры Вилли Брандта (1913–1992) смогла добиться существенного прироста голосов. Эрхарду не удалось, однако, превратить свой успех на выборах в долговременную политику. Он выиграл выборы, помимо всего прочего, с помощью щедрых социально-политических подарков избирателям. Государственные расходы росли быстрее, чем национальный доход, экономический спад увеличивал бюджетные трудности, и Эрхард, который когда-то сделал своим избирательным лозунгом «решительность потребления», должен был теперь проповедовать умеренность. В конце концов он был смещен, так как СвДП не хотела нести ответственность за бюджетный дефицит и 27 октября 1966 г. вышла из правительства.

Пришедшая затем к власти большая коалиция ХДС/ХСС и СДПГ во главе с христианско-демократическим канцлером Куртом Георгом Кизингером (1904–1994) представляла собой лишь переходное правительство. Правда, экономическая политика правительства являлась успешной, рецессия была преодолена, и новые механизмы экономического регулирования способствовали подъему и приданию этому подъему долговременного характера. Но союз оказался слишком разнородным, чтобы стать долговечным. В германской и восточной политике как СДПГ, так и СвДП были готовы воспринять сигналы разрядки, шедшие из Москвы, Вашингтона и Парижа, и признать «реальности», смириться с разделом континента, а тем самым и Германии, прийти к компромиссу, «урегулированному сосуществованию» с ГДР. Правительство Кизингера сделало несколько шагов в этом направлении, сдало в архив «доктрину Хальштейна», установив дипломатические отношения с Румынией и Югославией и стремясь к прямому диалогу с Москвой. Кроме того, федеральное правительство решило в мае 1967 г. принять письмо правительства ГДР и ответить на него. Но этот новый реализм заходил, по мнению многочисленных политиков Христианского союза, особенно его верхушки, слишком далеко. Федеральный канцлер Кизингер до поры до времени удерживал находившихся на разных позициях членов своего кабинета, упражняясь в искусстве «вынесения проблем за скобки».