Чтение онлайн

Апелляции к традициям и культурным ценностям в значительной степени составляют основу этого процесса. Попытка восстановления экономической власти узкой группки людей, скорее всего, не была бы одобрена обществом. Идея развития свобод личности не может не получить поддержку масс, тем самым она становится прекрасным прикрытием для восстановления власти класса. Более того, после поворота государственного аппарата в сторону неолиберализма стало возможным с помощью убеждений, кооптации, подкупа и угроз поддерживать в обществе согласие, необходимое для сохранения власти группы. Как мы увидим далее, в этом как раз и заключалась сильная сторона Тэтчер и Рейгана.

Что же обеспечило неолиберализму возможность вытеснить систему встроенного либерализма? В некоторых случаях ответ связан с использованием силы (военной, как в Чили, или финансовой, как в случае операций МВФ в Мозамбике или Филиппинах). Политика подавления может привести к тому, что в обществе возобладают фаталистические настроения, и оно примирится с тем фактом, что, как утверждала Маргарет Тэтчер, «альтернативы не существует». Процесс формирования консенсуса проходил в разных регионах неодинаково. Более того, как следует из самого факта существования многочисленных оппозиционных движений, это согласие часто оказывалось неустойчивым. Мы должны пойти дальше рассуждений о разнообразных идеологических и культурных механизмах, какими бы важными они ни казались, и сконцентрировать внимание на повседневных событиях, чтобы лучше определить, что лежало в основе формирования общественного консенсуса в отношении идей неолиберализма. Именно на этом уровне — на уровне ежедневного существования в рамках капиталистической системы образца 1970-х — мы начинаем замечать влияние неолиберализма на общественное мнение. В результате во многих частях света люди приходили к убеждению, что это был единственный «естественный» способ поддержания социального порядка.

Любое политическое движение, которое признает свободу личности священной, рискует превратиться в неолиберальное. Политические потрясения, прокатившиеся по миру в 1968 году, например, происходили под огромным влиянием стремления к большей личной свободе. Это касалось и студентов, например тех, кого вдохновило движение Беркли за свободу слова в 1960-х, тех, которые наводнили улицы Парижа, Берлина и Бангкока, или тех, которые были так безжалостно расстреляны в Мехико незадолго до Олимпиады 1968 года. Они требовали свободы от родительского, корпоративного, образовательного, бюрократического и государственного влияния. Не менее важной целью движения 1968 года была социальная справедливость.

Ценности личной свободы и социальной справедливости не всегда совместимы. Стремление к социальной справедливости предполагает общественную солидарность и готовность пожертвовать индивидуальными желаниями, потребностями и стремлениями ради общего дела, например борьбы за социальное равенство или экологическую безопасность. Задачи общественной справедливости и личной свободы не совсем идеально сочетались в движении 1968 года. Наиболее очевидным образом эти трения проявлялись в отношениях между левыми традиционалистами (организованные профессиональные союзы и политические партии, поддерживающие общественную солидарность) и студенческими движениями, стремящимися к личной свободе. Подозрения и взаимные нападки разделили два этих течения во Франции (Коммунистическая партия и студенческое движение) во время событий 1968 года. Нельзя сказать, что эти разногласия совершенно непримиримы, но очевидно, что их несложно углубить и сделать почти непреодолимыми. Неолиберальная риторика, основанная на идее дичной свободы, обладает достаточной силой убеждения, чтобы противопоставить, с одной стороны, свободолюбие, многокультурность, индивидуалистическую политику, нарциссизм и консюмеризм, а с другой стороны — общественные силы, стремящиеся к установлению социальной справедливости посредством захвата государственной власти. Левые в США давно поняли, как сложно добиться коллективной дисциплины, необходимой для политических выступлений, направленных на достижение социальной справедливости, без определенного ущерба стремлению отдельных политиков к личной свободе и полному осознанию и проявлению индивидуальности. Неолиберализм не является причиной появления этих разногласий, но он вполне мог их использовать, если не напрямую стимулировать.

В начале 1970-х годов те, кто стремился к личной свободе и социальной справедливости, могли объединиться в борьбе с тем, что тогда воспринималось в качестве общего врага. Влиятельные корпорации, объединившись с государством, ведущим политику интервенционизма, управляли миром, подавляя при этом личные свободы и не обеспечивая социальной справедливости. Вьетнамская война была наиболее явным катализатором разочарования в обществе, но деструктивная деятельность корпораций и государства в отношении окружающей среды, подталкивание общества к бездумному консумеризму, неспособность решать социальные проблемы и адекватно реагировать на растущую неоднородность общества, жесткие ограничения возможностей и поведения личности со стороны навязанных государством и «обязательных» контролирующих механизмов — также вызывали неприятие у значительной части населения. Наиболее актуальной темой были гражданские права, наравне с вопросами сексуальной ориентации или правами на воспроизводство. Почти для каждого участника движения 1968 года государство, позволяющее себе вмешиваться в жизнь гражданина, было враждебной силой и нуждалось в реформировании. С этим неолибералы готовы были согласиться. Капиталистические корпорации и сама рыночная система также воспринимались как враждебные силы, а потому тоже требовали серьезных изменений, если не революционной трансформации. Отсюда возникла угроза классовой власти капитала. Только путем использования идей свободы личности в борьбе против чрезмерного вмешательства и излишнего регулирования со стороны государства капиталистический класс мог защитить и даже упрочить собственную позицию. Неолиберализм прекрасно годился для этой идеологической задачи. Но в качестве опоры ему требовалась практическая стратегия, которая подчеркивала важность свободы потребительского выбора, и не только в отношении определенных продуктов, но и в отношении стиля жизни, средств самовыражения и ряда культурных действий. И с политической, и с экономической точек зрения неолиберализация требовала создания неолиберальной массовой культуры, основанной на рыночных принципах, поддерживающей дифференцированный консюмеризм и индивидуальные свободы. Неолиберализм оказался вполне совместимым с культурным импульсом, получившим название постмодернизм, который долгое время развивался, но никак не оформлялся в полноправную культурную и интеллектуальную доминанту. В этом заключалась основная сложность для корпораций и общественной элиты в 1980-е годы.

В то время все это не было настолько очевидно. Левые движения не смогли осознать, а уж тем более преодолеть изначальные трения между стремлением к индивидуальной свободе и социальной справедливостью. Но интуитивно суть проблемы была, я думаю, понятна многим в правящей верхушке — даже тем, кто никогда не читал Хайека или и вовсе не слышали о неолиберальной теории. Попробуем проиллюстрировать эту идею путем сравнения процесса поворота к неолиберализму в Великобритании и в США в неспокойные 1970-е годы.

В случае с США можно начать разговор с одного секретного документа, отправленного Льюисом Пауэллом в Торговую палату США в августе 1971-го. Пауэлл, который должен был вот-вот получить от Ричарда Никсона назначение в Верховный суд, утверждал, что критика принятой в США системы свободного предпринимательства зашла слишком далеко и что «настало время — и давно настало,— когда американский бизнес, используя всю свою мудрость, искренность и имеющиеся ресурсы, должен выступить против тех, кто стремится его разрушить». Пауэлл считал, что разрозненных действий будет недостаточно. «Сила,— писал он,— лежит в организации, в продуманном долгосрочном планировании и реализации планов, в последовательности действий на протяжении многих лет, в той финансовой мощи, которая может быть достигнута только совместными усилиями, в политической силе, возможной только при слаженных действиях организаций национального масштаба». Национальная Торговая палата должна воздействовать на основные общественные институты — университеты, школы, прессу, издательства, юридическую систему,— чтобы изменить мнение граждан «о корпорациях, законе, культуре и отдельной личности». Американский бизнес располагал всеми необходимыми для этого ресурсами, особенно если бы компаниям удалось объединить усилия [44] .

Насколько действенным был этот прямой призыв к началу классовой войны, сказать сложно. Мы знаем, что число членов американской Торговой палаты возросло за 10 лет с 60 000 компаний в 1972 году до четверти миллиона. Совместно с Национальной ассоциацией промышленников (которая переехала в Вашингтон в 1972 году) удалось лоббировать Конгресс и начать исследования. «Круглый стол бизнеса» — организация, объединявшая руководителей компаний, «стремящихся обеспечить корпорации политическим влиянием», была основана в 1972 году и впоследствии стала центральной силой всех организованных действий в поддержку интересов бизнеса. На долю компаний, участвующих в этой организации, приходилось «около половины ВВП США» в 1970-е годы. Эти компании расходовали ежегодно около 900 млн долл. (огромные по тем временам средства) на решение политических вопросов. Такие аналитические группы, как Heritage Foundation, Hoover Institute, Center for the Study of American Business и American Enterprise Institute, были образованы при поддержке корпораций для того, чтобы вести полемику, а при необходимости, как в случае Национального бюро экономических исследований, и проводить серьезные теоретические и практические исследования и вырабатывать политикофилософские аргументы в поддержку неолиберальной политики. Почти половина всей суммы финансирования, получаемого Бюро, поступало от компаний, входивших в число 500 крупнейших (Fortune 500). Имея тесные связи с научными кругами, Бюро экономических исследований должно было оказать значительное влияние на образ мыслей в стенах экономических факультетов и бизнес-школ основных университетов и исследовательских центров. Состоятельные граждане (например, владелец пивоваренного бизнеса Джозеф Коорс, который впоследствии стал играть ведущую роль в так называемом «кухонном кабинете» Рейгана) и созданные ими фонды (Olin, Scaife, Smith Richardson, Pew Charitable Trust) обеспечивали щедрое финансирование. Появлялись все новые книги и публикации — самой популярной была, наверное, Anarchy State and Utopia Нозика. Все это привело к быстрому распространению неолиберальных ценностей. Создание телевизионной версии книги Милтона Фридмана Free to Choose было спонсировано в 1977 году за счет гранта от Scaife. «Бизнес учился классовому подходу к распоряжению деньгами»,— писал Блис [45] .

Требуя особого внимания к университетам, Пауэлл указывал на проблему и открывающуюся в связи с этим возможность, ведь университеты действительно были центром антикорпоративных и антигосударственных настроений (в Санта-Барбаре студенты сожгли здание Bank of America и провели ритуальное захоронение автомобиля в песке). Но немало было и студентов (и это верно и по сей день), вышедших из состоятельных и влиятельных семей или, как минимум, из среднего класса, а личная свобода давно высоко ценилась в США (это выражалось и в музыке, и в массовой культуре). Неолиберальные идеи могли найти среди таких граждан благодатную почву для пропаганды. Пауэлл не ратовал за усиление государственной власти. Бизнес должен «кропотливо и бережно формировать» государство, а при необходимости — действовать «агрессивно и уверенно» [46] .

Как именно планировалось использовать власть государства в процессе формирования необходимого «общего мнения»?

Один из вариантов решения двойного кризиса — накопления капитала и классовой власти — возник в процессе подавления городских беспорядков 1970-х годов. Финансовый (бюджетный) кризис города Нью-Йорка можно считать таким классическим примером. Реструктуризация и деиндустриализация в течение нескольких лет размывали основу экономики города. Стремительный отток населения в пригороды привел к серьезному обеднению центральной части города. В результате в 1960-е годы Э среде маргинальной части населения произошел социальный взрыв, дав начало процессу, который со временем стали называть «урбанистическим кризисом» (схожие проблемы возникали во многих городах Америки). Казалось, что резкое увеличение объема общественных работ и дотационных программ, которые отчасти финансировались за счет федерального бюджета, могло тогда разрешить проблему. Столкнувшись с дефицитом бюджета, президент Никсон в самом начале 1970-х решил волевым решением прекратить урбанистический кризис. Это означало резкое сокращение государственных дотаций. По мере того как усугублялся спад, росла пропасть между доходами и расходами городского бюджета Нью-Йорка (и без того уже значительная из-за многократных займов на протяжении последних лет). Вначале финансовые компании были готовы помочь городу выбраться из кризиса, но в 1975 году влиятельная группировка инвестиционных банкиров (под предводительством Уолтера Ристона из Citibank) отказалась пролонгировать договоры займа, что привело город на грань технического банкротства. В процессе разрешения финансового кризиса были созданы новые институты, которые взяли на себя управление бюджетом города. Они получили приоритетное право на получение налоговых поступлений в казну города: из этих средств вначале погашались долги города перед кредиторами, а остаток направлялся на непосредственные нужды города. Все это делалось с целью ограничить стремление к власти муниципальных профсоюзов, заморозить рост зарплат и сократить число муниципальных рабочих мест и социальных расходов (образование, здравоохранение, транспорт), для стимулирования введения платных сервисов (именно тогда была введена плата за обучение в университете города НьюЙорка (CUNY). Последней точкой стало требование к муниципальным профсоюзам вкладывать все пенсионные сбережения в городские долговые обязательства. Профсоюзам пришлось сокращать свои притязания, чтобы не подвергать риску потери все сбережения, если город окажется банкротом [47] .

Так финансовые компании совершили переворот против демократически избранного правительства города Нью-Йорка, и переворот этот был не менее эффективным, чем, например, военный переворот, произошедший несколькими годами ранее в Чили. В ходе финансового кризиса произошло перераспределение богатства в пользу верхушки общества. Нью-йоркский финансовый кризис был, по словам Зевина, признаком «формирования стратегии дефляции и регрессивного перераспределения доходов, богатства и власти». Это стало «первой и, возможно, решающей битвой новой войны», целью которой было «показать другим, что происходящее в Нью-Йорке так или иначе неизбежно случится и с ними» [48] .